Глава 4

— Позволь помочь тебе отмыться. Бедняжка Лайла всегда была такой неуклюжей. — Кэнди тянется к пятнышкам глазури на моей голой груди с бумажным полотенцем в руке, ее губы изгибаются в довольной усмешке.

Лгунья. Мой лис зарычал у меня в голове.

Хотя ни один из нас не может доказать, что она стала причиной падения Лайлы, у меня в животе сидит ощущение, что виновата она полностью. И не только потому, что мне показалось, будто я видел розовые искры магии перед падением Лайлы.

Я перехватываю запястье Кэнди до того, как она касается моей груди. Бумажные полотенца зависают в дюйме от моей мышцы, где на коже греется размазанный масляный крем.

— Я сам, — говорю я, голос звучит ровно. — Спасибо за помощь.

— Но ты весь в креме. — Ее взгляд скользит по моей груди, задерживаясь на поясе шорт. — Мне так ужасно из-за этого маленького происшествия с Лайлой. Может, если бы я вошла первой…

— Как ты и сказала, это был несчастный случай. Верно? — спрашиваю я, отпуская ее запястье.

Ее взгляд сужается, в глазах мелькает злоба, прежде чем она хлопает длинными ресницами и выпячивает намазанные блеском губы в надутой гримасе.

— Конечно.

Лгу-у-унья. Мой лис снова рычит. Жаль только, что мы оба слишком заняты были тем, чтобы смотреть, как Лайла входит в мою входную дверь, чтобы знать наверняка.

И потом юбка. Ее платье задралось, когда она встала на четвереньки, открывая мягкую заднюю поверхность ее бедер и резинку неоново-желтых трусиков на бедрах, которые плотно облегали промежуток между полными округлостями ее…

Не думай об этом.

— Макс, я делаю все возможное, чтобы быть дружелюбной соседкой, но, возможно, сейчас не самое подходящее время, — говорит Кэнди, ее голос мягкий и с ноткой обиды.

— Да, Кэнди, сейчас… — Я качаю головой и провожу рукой по волосам. Мои мысли разбегаются.

Соберись.

Да, ты тоже помогаешь.

— Извини. Я справлюсь, Кэнди. Правда. Тебе лучше уйти, пока не случилось еще что-нибудь и ты не застряла здесь, убирая весь дом.

— Я не против. — Она прикусывает нижнюю губу, и в отличие от того, когда это делала Лайла, мне приходится подавить гримасу.

К счастью, что-то в моем выражении лица, должно быть, говорит ей, что я не в настроении.

— Я просто… — Она протягивает бумажные полотенца в мою сторону. — Оставлю их тебе.

— Спасибо. — Я улыбаюсь, хотя мое сердце не в этом.

— Макс. — Она останавливается на пороге, положив одну руку на дверной косяк. — Лайла очень милая, но она не твой типаж.

Выставь ее. Ее запах повсюду.

— У меня нет типажа.

— У всех есть типаж. Я вижу, что твой более утонченный. Далеко от той девушки, которая падает лицом в сомнительную выпечку.

— Спасибо, Кэнди. — Челюсть сжата, я закрываю за ней дверь, пока она вышагивает по дорожке.

Мой лис прав. Духи Кэнди висят в воздухе, приторно-сладкие и цветочные, напоминающие мне о группе Бабули по игре в Банко. Они везде, кроме того кусочка пола, где была Лайла, где ее маслянистый, сахарный, лимонный запах сжимает мою грудь.

Торт, три яруса его — или того, что от них осталось, — размазан по моей прихожей, как место преступления, залитое глазурью. А в центре всего этого — вмятина, оставленная ее телом.

Неоново-желтые стринги. Замечает мой лис.

— Я не думаю об этом.

Нет, ни капельки не думаю о том, как она оглянулась на меня этими широкими голубыми глазами и поняла, что именно я вижу.

И румянец. Боже. Румянец начался у ее ключиц и распространился, как разлитое вино, заливая ее горло, щеки, кончики ушей.

Она убежала от нас. Давай догоним ее.

— Ага, — фыркаю я. — Могу представить, как хорошо это будет воспринято.

Используя бумажные полотенца, чистящее средство и пакет для мусора, которые Кэнди принесла с кухни, я приседаю и быстро вытираю торт.

Все это время мой лис давит на мою кожу изнутри. Она испекла этот торт для нас.

— Приветственный подарок, — бормочу я.

Мой палец погружается в полосу масляного крема, попавшую на внешнюю сторону мусорного пакета. Я подношу его к лицу, рассматривая текстуру. Он шелковистый. Ни крупинки. Интересно, взбивала ли она его вручную, вспотела ли…

Попробуй.

Я отгоняю мысль и прыскаю немного чистящего средства в воздух, чтобы заглушить задержавшийся запах Кэнди. Я забыл о глазури на своей коже, пока не вижу свое отражение в зеркале в коридоре по пути к мусорному ведру.

Ты собираешься выбросить всю эту вкусную глазурь?

— Я пойду в душ.

Я бросаю пакет в мусорку и иду в ванную, мой лис расхаживает под кожей.

Вода нагревается всего за минуту, и пар начинает заполнять пространство, когда я встаю под струю. Сахар растворяется и стекает в слив бледными лентами. На моей груди все еще остался толстый комок глазури, и при виде его у меня сжимается грудь.

Она сделала это для нас.

Боже, он сейчас зациклен на этом, но я не могу отрицать беспокойный жар, прожигающий меня насквозь.

Я провожу по нему пальцем и подношу его ко рту.

Он сладкий и сложный, с коричневым маслом, намеком на соль и настоящей ванилью. Но под всем этим — вкус, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Лайла.

Сахар, масло и лимон.

Мой член пульсирует.

Еще.

И кто я такой, чтобы отказывать своему внутреннему зверю?

На моем животе осталось еще немного глазури. Я зачерпываю ее двумя пальцами и отправляю в рот.

Звук, который я издаю, — чисто животный.

Лайла у меня во рту, на языке, скользит в горло, но этого недостаточно, совсем недостаточно.

Я опираюсь одним предплечьем о мокрую плитку. Вода бьет по моей спине, я закрываю глаза и позволяю себе представить, как она согнулась на руках и коленях, ее летнее платье задралось на бедрах, эти ярко-желтые стринги натянуты между самыми полными, самыми круглыми ягодицами, которые я когда-либо видел. Я смотрел, как полоска масляного крема стекала по задней поверхности ее бедра и…

Блять.

Моя рука находит мой член, который уже так тверд, что болит, головка влажная и покрасневшая. Я провожу рукой раз, два, представляя ее там, на моем полу. Представляя, как она оглядывается на меня через плечо с открытым от удивления ртом.

Если бы я двинулся вперед, если бы положил руки на эти бедра, если бы вдавил большие пальцы в эти мягкие изгибы — позволила бы она мне?

Грубо и быстро я сжимаю член в кулаке, вода и растопленный сахар делают все скользким.

Лайла на моем полу.

Лайла в моей постели.

Лайла, согнутая над кухонной стойкой.

Лайла в моем душе, ее золотистые волосы темные от воды, кожа розовая от жара, ванильный аромат усиливается паром, пока я не могу дышать, не чувствуя ее вкуса.

Она была бы мягкой. Мягче масляного крема. Ее бедра покрылись бы ямочками под моими пальцами. Ее живот дрожал бы, когда я касаюсь ртом ее клитора. Она была бы громкой. Я знаю, что была бы. Она кажется такой, кто не будет молчать, кто будет ахать и стонать, произносить мое имя своим сливочным голосом.

Я прижимаю ладонь к плитке, бедра врезаются в мою руку, и мысленный образ меняется.

Лайла на руках и коленях, но на этот раз я позади нее. На этот раз я отодвигаю эти трусики в сторону. На этот раз я погружаюсь в нее и чувствую, как она сжимается вокруг меня, горячая, влажная и абсолютно идеальная…

Оргазм обрушивается на меня, как удар в позвоночник.

Я стону, прижавшись лбом к плитке, и кончаю густыми толчками на стену душа, пока мой лис воет от удовлетворения.

Моя, — рычит он из глубины моей груди. Та примитивная часть меня, у которой есть мех, когти и инстинкты, которым плевать на правила приличия.

Моя. — Повторяет он, словно мне нужно напоминание.

Мне не нужно. Я не могу прожить ни дня без мыслей о ней, не говоря уже о часе или минуте.

Я болен, и Лайла Харт — единственное лекарство.