Глава 3

Кэнди может вообще не существовать, пока Макс смотрит на меня вниз.

Его широкие плечи, сильная рука, рельефные грудные мышцы и точеный пресс — слава сладкому младенцу Иисусу — все напряжено под его загорелой кожей. Его ошеломляющие зеленые глаза остаются устремленными на меня, прямота его взгляда посылает волну жара, проносящуюся сквозь меня с такой интенсивностью, что я могу утонуть.

Я бы волновалась, что он сейчас бросится через разделяющие нас несколько футов, если бы каждая клетка моего тела внезапно не приветствовала эту возможность.

И я почти уверена, что он только что назвал меня красивой.

Я бы знала наверняка, если бы мой мозг не перестал функционировать полностью. Впрочем, как и моя способность нормально дышать. Пульс учащенно стучит, и я, наверное, красная как помидор. Я точно знаю, что мои ладони такие потные, что я могу уронить этот торт, прежде чем смогу передать его и сбежать обратно в свой дом. Хотя, возможно, если я окажусь размазанной по земле, это не будет так заметно, что я полностью облажалась в своей отчаянной попытке осуществить гениальный план до того, как это сделает мой заклятый враг.

— Страдающие морские звезды, — бормочу я, когда реальность обрушивается обратно.

Когда дело доходит до выбора между нами двумя, Кэнди-с-гребаной-«и» Ханикатт всегда побеждает.

Словно вызванная моей собственной неуверенностью, она скользит в тишину и кладет идеально ухоженную руку на голый, накачанный бицепс Макса.

Мой глаз снова дергается.

— Я уверена, что моя растрепанная подруга здесь застала тебя немного врасплох своей… — Взгляд Кэнди скользит по мне, прежде чем останавливается на моем кривом торте. — …экспансивностью.

— Растрепанная? Ты ведьма! — парирую я, будто это само по себе объясняет, почему я выгляжу так, будто меня ураганом протащило по городу, а у Кэнди — блестящие волосы, безупречный макияж и буквально магическая способность оставаться идеальной в тридцатиградусную жару.

Одна темная бровь приподнимается.

— Немного нервная сегодня, да, Лайла?

Я открываю рот, но единственные ответы, которые приходят на ум, совершенно неприемлемы в приличном обществе.

— Я знаю, что официальная приветственная делегация Бухты Полумесяца уже заходила, — продолжает Кэнди, — но я хотела представиться лично как действующая Королева Глазури.

Вот оно. Опять.

Я сдерживаю желание закатить глаза и закусываю нижнюю губу, чтобы длинный список очень грубых существительных, крутящихся в голове, не вылетел изо рта.

Я не позволю ей вывести меня из себя. Я спокойна, хладнокровна, собрана. Я… Мега. Взбешена.

Зубы впиваются в губу чуть сильнее.

Макс издает низкий стон и проводит ладонью по щетинистой челюсти.

О, о нет. Это не должно быть так сексуально.

Изгиб его губ. Грубая тень щетины, обрамляющая их. То, как его большой палец проводит по нижней губе, прежде чем опуститься.

У меня в животе переворачивается, и я невольно сжимаю бедра.

Его полные губы шевелятся, и я автоматически начинаю кивать.

Может быть, он какое-то магическое существо, о котором я никогда не слышала? Что-то редкое, большое, мускулистое и восхитительное. Сверхъестественное создание, чья главная способность — стоять полуголым и высасывать здравый смысл из женских мозгов. Если он заинтересован, у меня есть еще части тела, которые нужно высосать.

Мой пульс трепещет между ног, и я крепче сжимаю подставку для торта. Если я еще сильнее закушу губу, пойдет кровь.

— Я судья, — медленно говорит он.

— Да, ты судья, — моргаю я, и его слова доходят до меня с задержкой.

Его восхитительные губы дергаются.

— У тебя торт.

— Да. Есть. Торт. У меня есть торт.

Чудесно. Я что, пещерная женщина?

Будь красноречивее, Лайла!

— Я, э-э, я испекла его для тебя. — Я слегка приподнимаю торт, но тут же передумываю и плотно прижимаю подставку обратно к груди. — Как анонс к предстоящему конкурсу на Летнем фестивале.

Его внимание опускается к подставке с тортом, прижатой к мягким холмикам моей груди, и его взгляд задерживается достаточно долго, чтобы у меня перевернулся желудок, прежде чем вернуться к моему лицу.

— Как амур-буш. — Его голос такой же насыщенный и шелковистый, как масляный крем.

Я не знала, что мужчина, использующий французские кулинарные термины, может быть таким горячим.

Я сглатываю.

— Если ты сможешь съесть это за один укус.

Его губы приоткрываются в смехе, и похотливый гремлин, захвативший мое тело, хочет запустить пальцы в торт, только бы ему было что слизывать.

— О, — говорит он, голос опускается ниже, — я могу вылизать каждую каплю.

Жар поднимается по моей шее и заливает щеки, прежде чем разлиться по конечностям, словно солнечный свет.

Глаза Макса не отрываются от моих, и воздух между нами сгущается, пока не начинает казаться, что мы единственные два человека на земле. Все остальное — птицы, цветы, нелепая подарочная корзина, даже Кэнди — исчезает на заднем плане. Я безнадежно потеряна в этих невозможных зеленых глазах, убаюкана опасной мягкостью этой кривой улыбки, абсолютно таю от широкой, скульптурной мужской груди, дразнящей меня своей наготой.

Когда солнечный свет скользит по каждой твердой линии мышц, мой похотливый гремлин становится абсолютно диким, порождая всевозможные сладострастные образы:

Я — выпечка, перегнутая через кухонный островок, и получающая свою собственную кремовую начинку.

Он на коленях передо мной, эта кривая улыбка влажная и блестящая.

Я на коленях перед ним, давясь той канноли, которую скрывают эти свободные шорты.

У меня текут слюнки при этой мысли.

Господи помилуй. Я не думала, что мои гормоны могут напасть на меня средь бела дня во взрослом возрасте, но я никогда в жизни не была так возбуждена при знакомстве с соседом. Хотя, по правде говоря, большинство моих соседей знают меня с тех пор, как я ела горстки песка на пляже.

Ноздри Макса почти незаметно раздуваются. Легкая улыбка сползает с его лица, челюсть сжимается. Его зрачки расширяются, выражение лица меняется с игривого на первобытное.

Из глубины его груди доносится низкий, хриплый рык. Он едва слышен, но я все равно его чувствую. Вибрации скользят по моей коже, как теплые кончики пальцев, и каждый крошечный волосок на моих руках встает дыбом, а внутри все сжимается.

Макс — перевертыш. Он чувствует мой запах возбуждения.

И ему это нравится.

Мой пульс бьется так сильно, что я уверена — он видит, как он трепещет под моей кожей, и меня накрывает головокружительное ощущение, что этот мужчина знает, что творится у меня в голове. Что он каким-то образом может прочитать все порнографические мысли, проносящиеся в ней.

Я крепче сжимаю подставку для торта, пока костяшки не начинают болеть, благодарная за что-то твердое, что удерживает меня на месте, прежде чем я уплыву в потоке неприлично неуместных фантазий.

Рядом со мной Кэнди издает выразительный кашляющий звук, окатывая меня ведром ледяной воды.

Я моргаю, с болезненной ясностью вспоминая, что стою посреди дорожки Макса с кривым тортом в руках, пока мой заклятый враг наблюдает за каждым мгновением.

— Что ж, — жизнерадостно говорит она, поворачивая свою идеальную для конкурса красоты улыбку к Максу, — можно сказать, что первое впечатление точно запомнится.

Ее взгляд скользит по мне, задерживаясь на выбившихся из пучка прядях, на разводах глазури вокруг ногтей и на все более сомнительной структурной целостности моего торта.

— Честно говоря, Лайла, я впечатлена тем, сколько усилий ты явно вложила в свой десерт. Нужен настоящий талант, чтобы сделать такое простое дело, как выпечка торта, похожим на контактный спорт.

Я выдавливаю улыбку.

— Спасибо.

Ее фальшивая ухмылка растянута так же сильно, как моя.

— Это был не комплимент, — шипит она.

— Я знаю тебя с предшкольной группы «Тейтер Тотс». — Я наклоняю голову. — Я свободно говорю на Кэнди-с-буквой-и.

Она запрокидывает голову и смеется, словно мы старые подруги на пьяном бранче, а не заклятые враги.

— О, Лайла. Ты всегда была такой экспрессивной.

В переводе: Ты всегда была слишком неряшливой, громкой и бесстыдно человечной.

Мои пальцы сжимаются вокруг подставки для торта. На терапевтический момент я представляю, как втыкаю этот трехъярусный восхитительно-но-объективно-катастрофический торт прямо в безупречно увлажненное и тщательно выщипанное лицо Кэнди. Может быть, декоративная сахарная жемчужина застрянет у нее в ноздре, как в детском саду.

В любом случае, это было бы удовлетворительно как минимум десять секунд. Ладно, двадцать.

Прежде чем я успеваю обдумать, карается ли нападение с масляным кремом тюремным сроком, Макс тянется к подарочной корзине.

— Спасибо, Кэнди. — Он вежливо улыбается, принимая корзину. — Я ценю, что ты заглянула.

Кэнди вдыхает, ее челюсть отвисает, когда она готовится начать свою тщательно отрепетированную речь, сопровождающую передачу корзины, обернутой таким количеством целлофана. Но прежде чем она успевает произнести первый слог, Макс поворачивается ко мне.

— Ты имеешь в виду… меня? Зайти в твой дом?

Выражение его лица меняется, уверенность сменяется беспокойством.

— Только если тебе комфортно, — быстро говорит он, прижимая корзину к бедру. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я какой-то хищник или что-то в этом роде.

Он замолкает.

— В смысле… — Легкий румянец ползет по его щекам. — Технически я хищник. Эта вся история с лисом-перевертышем… Но не маньяк-убийца. — Он морщится. — Хотя, теперь, когда я говорю это вслух, это звучит как то, что сказал бы маньяк-убийца.

Одна рука отпускает корзину, чтобы взъерошить волосы, а затем падает на серебряный кулон-лису, висящий на шее, его большой палец нервно двигает подвеску взад-вперед.

— Знаешь что? — бормочет он. — Мне, наверное, вообще не стоило упоминать убийство. Извини. Я просто… — Он смутно жестикулирует между нами свободной рукой, и из него вырывается смущенный смех. — Я говорю всякие странные слова.

Мое сердце делает странное кульбит, когда его уши розовеют. Это настолько мило, что я не могу не спасти его от самого себя.

— Я бы с радостью зашла. Раз уж твои руки заняты и все такое.

Его руки. Точно. Не стоило возвращать мое внимание к этим.

Он снова перехватывает корзину, и они напрягаются. Вены тянутся по его предплечьям, прежде чем исчезнуть в сильных, умелых руках и длинных пальцах, которые выглядят так, будто созданы, чтобы сжимать инструменты, а не подарочные корзины.

Готова поспорить, что кончики его пальцев шершавые, а мозоли на ладонях вызывают мурашки. Этот мужчина выглядит так, будто может донести холодильник на три лестничных пролета, даже не вспотев. И на данный момент я рискнула бы получить собственный эпизод в подкасте об убийствах ради шанса случайно-намеренно прикоснуться к нему, пока несу этот торт.

Сладкое милосердное солнце. Что со мной не так?

Может быть, я обезвожена. Вот оно. Солнце плавит мой мозг. Или я вдохнула слишком много сахара, и это каким-то образом изменило мои гормоны.

Стоп. У меня что, овуляция?

— Лайла! — щебечет Кэнди. — Я с радостью занесу торт за тебя. Я уверена, у тебя есть куча других дел.

Перевод: Я с радостью встану между тобой и этим богом-мужчиной.

— Дела могут подождать, — говорит Макс до того, как я успеваю ответить. Поворачиваясь к крыльцу, он приседает рядом с поддельным камнем, поднимает его и достает ключ.

— Этот тайник с ключом просто очарователен, — с хихиканьем говорит Кэнди.

Он опускает взгляд на ключ в своей руке, и по его щекам снова ползет легкий румянец.

— Я не был уверен, насколько здесь безопасно.

Я пожимаю плечами.

— Я однажды оставила входную дверь открытой почти на четыре часа, когда поехала по делам в город. Выбежала из дома и совершенно забыла ее закрыть. Когда я вернулась, Мистер Бисквит спал на диване.

Приподняв брови, Макс вставляет ключ в замок.

— Мистер Бисквит?

— Лайла — кошатница, — вставляет Кэнди, произнося последние два слова как проклятие.

— Почему это плохо? — Я морщу нос. — И у меня всего один кот. Не то чтобы это имело значение, если бы их было больше.

Губы Кэнди сжимаются в такую плотную улыбку, что я боюсь, она треснет.

— Один чрезвычайно толстый кот.

Я наклоняю голову.

— Ты бодишеймишь моего кота?

Она цокает языком и пожимает одним изящным плечом.

— Я просто поделилась наблюдениями.

— Я тоже. Ты ведешь себя странно, — говорю я, качая головой, и перекладываю торт на бедро.

Едва заметная морщинка появляется между ее скульптурными бровями.

— Мистер Бисквит склонен… — Она шевелит пальцами в воздухе, подбирая наиболее вежливое оскорбление. — …к происшествиям.

Я фыркаю.

— Он один раз упал в общественный бассейн, и ты никогда не дашь мне это забыть.

— Он оставил дохлую жабу на моем пороге.

— Ну, попробуй быть меньше ведьмой.

Макс прячет смех за кашлем и прочищает горло.

— Я всегда хотел кота.

Мои щеки заливаются румянцем.

— Правда?

Ладно, я знаю, что на самом деле не знаю его, но я уверена, что Макс Ларк — мужчина моей мечты.

— Мои родители были в ВВС, и в детстве мы много переезжали. — Его большой палец гладит кулон на шее. — До сих пор так, наверное. Мне всегда казалось несправедливым втягивать в это питомца. Им нужна стабильность. Дом. — Он дарит мне кривую маленькую улыбку. — Неправильно вырывать кого-то с корнем снова и снова.

Все, о чем я могу думать, — маленький белобрысый мальчик, упаковывающий свою комнату, прощающийся до того, как успел обосноваться, усваивающий, что дом там, где случайно остановился грузовик.

Ему тоже не должны были снова и снова вырывать корни.

Я смотрю на ключ в его руке. Как и водится в маленьких городках, слух уже разнесся, что Макс уговорил Джолин дать ему помесячный вариант аренды вместо стандартных шести месяцев.

Странная боль разрастается под моими ребрами.

Что бы потребовалось, чтобы убедить такого мужчину, как Макс Ларк, остаться?

Вопрос проскальзывает в мою голову прежде, чем я успеваю его остановить. Хуже того, немаленькая часть меня хочет быть ответом.

Я прочищаю горло и вместе с ним все фантастические представления о том, что это первый акт моей истории любви с Netflix.

— Что ж, Мистер Бисквит — абсолютно лучший. Любой, у кого есть мозги, не может не влюбиться в этот пушистый комок.

Кэнди фыркает.

— Не знаю. — Его губы снова изгибаются в улыбку. — Похоже, он не очень серьезно относится к своим обязанностям.

— Вот с этим я согласна. — Кэнди скрещивает руки, и даже я не могу не взглянуть на ее приподнятое декольте.

— Он бросил свой пост, — соглашается Макс с подмигиванием. — Никакого чувства долга. Ему должно быть стыдно.

— Ему не было. — Я ухмыляюсь. — Он выглядел искренне обиженным, когда я вернулась домой и прервала его сон, чтобы обвинить в пренебрежении охранными обязанностями.

Смех Макса сжимает мое сердце.

— Что ж, — выдыхает Кэнди, звук легкий и воздушный, хотя я буквально слышу, как пар выходит у нее из ушей. — Мы зайдем?

Макс вставляет ключ в замок и распахивает входную дверь.

— Смотреть особо не на что, — говорит он, потирая затылок. — Я только въехал. Еще обустраиваюсь.

Мой взгляд скользит мимо него в коттедж.

Стены выкрашены в безопасный серый цвет «готов к заселению». Мебель выглядит так, будто она входит в аренду. Все функционально, чисто и абсолютно безлично. Неоткрытые переездные коробки занимают центр гостиной. Пустые стены ждут фотографий, картин или краски, которая отражала бы что-то о личности жильца. Полки пустуют. Ни единого растения, цветной подушки или забавной безделушки.

Я замечаю быстрый взгляд, который Макс бросает на коробки, прежде чем отвести глаза.

— Я немного завидую, — говорю я, перехватывая подставку для торта.

Кэнди морщит нос, обозревая пространство.

— Это определенно… — Она делает паузу, достаточно долгую, чтобы заминка стала заметной. — …замечательная возможность. — Ее улыбка возвращается на место. — Я бы с радостью помогла тебе с декором. Терпеть не могу видеть новичков в таких временных условиях.

В переводе: Твой дом — пустошь. И ты, и он нуждаетесь в спасении. Моим магическим влагалищем. (Ладно, последняя часть была лишней.)

Макс, благослови его наивное лисье сердечко, похоже, не замечает. Он шагает в прихожую и неопределенно жестикулирует в сторону гостиной открытой планировки.

— Тебе стоит завидовать. У меня есть диван, который выглядит так, будто пережил семидесятые, и довольно внушительная коллекция неоткрытого картона.

Из меня вырывается смех.

— Нет. — Я качаю головой. — Я завидую чистому листу. Шансу начать заново. Ты переехал в совершенно новое место. Здесь никто не знает, кем ты был раньше. Они не знают, ел ли ты свой обед в шкафу у уборщика в старшей школе или получил фингал, пытаясь запихнуть кота в сумку-кенгуру для переноски.

Ухмыляясь, он перекладывает подарочную корзину и опирается плечом о дверной косяк.

— Я никогда не делал ни того, ни другого.

— Нет, — с приторной улыбкой говорит Кэнди. — Эти переживания эксклюзивно достаются нашей Лайле.

Я ухмыляюсь, отказываясь клюнуть на наживку.

— Видишь? — говорю я, делая вид, что никто из нас не помнит, почему я ела бутерброды с ветчиной рядом с ведром для швабры, а не в столовой. — Свежий старт. Никто даже не знает, врешь ли ты. Ты сам решаешь, кем будет Макс Ларк в Бухте Полумесяца. Ты сам решаешь, чем заполнить эти стены. Заводить традиции. Заводить друзей.

Мой взгляд снова скользит к неоткрытым коробкам, сложенным посреди гостиной.

— Ты сам решаешь, как выглядит дом.

Насмешливая улыбка исчезает с его лица. Его глаза встречаются с моими, тихие и вопрошающие.

— Я… — начинает он, его пальцы снова находят серебряный кулон-лису. — Я никогда не думал об этом так.

Кэнди прочищает горло, разрезая момент на части. Ее ослепительная, безупречная улыбка не совсем достигает глаз.

— Нам не стоит заставлять Макса ждать здесь с распахнутой входной дверью.

Она отступает в сторону с изящным маленьким жестом. Ее другая рука остается на бедре, пальцы сжимаются на юбке, прежде чем снова расслабляются.

— После тебя, Лайла, — говорит она сладко, и легкое мерцание розового света проскальзывает между ее пальцами.

Каждый мой инстинкт настораживается, и мой желудок сжимается. Я колеблюсь, прежде чем отбросить дурное предчувствие и направиться к открытой двери. В конце концов, когда Кэнди Ханикатт не вызывала у меня тошноту?

Едва ощутимое покалывание касается моей лодыжки, когда я переступаю порог. Оно пробегает по моей коже, словно тысяча шампанских пузырьков, лопающихся на моей ноге.

Я смотрю вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как нежные розовые искры обвиваются вокруг моей лодыжки, сплетаясь в форму воздушного сапога.

— Кэнди, ты ведьма…

Магия затягивается туже, дергая мою ногу в сторону.

Розовые искры исчезают вместе с моим равновесием.

Мир наклоняется подо мной. Торт вырывается из моих рук. Мои руки мелькают, пока я бросаю все силы на его спасение.

— Лайла! — Макс бросается вперед, но слишком поздно, и его руки слишком заняты целлофаном Кэнди.

Я спотыкаюсь в прихожей и врезаюсь лицом прямо в торт. Сиреневая масляная глазурь взрывается на моих щеках и разбрызгивается на паркетный пол. Съедобные цветы дождем сыплются вокруг меня, пока металлическая подставка для торта рикошетом отлетает через прихожую и врезается в плинтус с металлическим лязгом.

Я выпрямляюсь.

Прямо как миссис Даутфайр, масляный крем стекает с моего подбородка медленными липкими каплями. Толстый комок глазури ползет вниз по моей груди, прежде чем соскользнуть с моей сиси и шлепнуться на пол с громким плюхом.

Глазурь разлетелась по голым голеням Макса и по его груди и животу, как картина Джексона Поллока.

— О боже мой. — Я смотрю на разрушения, взгляд скользит по тому, что осталось от торта.

Недели. Я потратила недели, тренируясь с этим тортом. Недели тестирования рецептов, отработки нанесения масляного крема, аккуратного отсаживания цветов. Недели мечтаний о победе в «Королеве Глазури» и о том, чтобы наконец выбраться из этого города.

— Нет. — Шепот едва срывается с моих губ. — Нет.

Слезы жгут глаза. Я усиленно моргаю, заставляя их не литься.

— Я… — Мой голос так сильно дрожит, что мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу выдавить слова. — Мне так жаль.

— О боже мой, Макс! — ахает Кэнди с достаточной театральной озабоченностью, чтобы получить награду. Одна рука взлетает к ее груди, в то время как другая тянется к катастрофе у моих колен, но на самом деле ничего не касается. — Даже не переживай об этом. Я найду чем убрать. Даже не двигайся.

Прежде чем кто-либо из нас успевает ответить, она проскальзывает мимо него и исчезает на кухне, словно живет здесь годами.

— Все в порядке, — говорит он, ставя корзину на пол и опускаясь на корточки рядом со мной. — Правда. Это просто торт.

Просто торт.

Слова сжимаются тисками вокруг моего сердца.

— Но это не так, — выдавливаю я.

Это каждая крошечная надежда, которую я вложила в веру, что этот год наконец станет другим.

— Лайла. — Его голос смягчается. — Эй, посмотри на меня.

Но я не могу. Если я посмотрю, я разрыдаюсь, а Кэнди не получит ни одной слезы.

Вместо этого я разворачиваюсь на коленях, поворачиваясь к Максу спиной, и обеими руками собираю куски уничтоженного торта. Мне удается только глубже втереть сиреневый масляный крем в текстуру паркета.

Перекатившись вперед на руках и коленях, я тянусь к подставке для торта.

Позади меня Макс издает сдавленный звук.

Этого звука достаточно, чтобы я замерла.

Ужасающее осознание обрушивается на меня. Я полностью согнута. Подол моего платья задрался выше бедер. Теплый ветерок, влетающий в открытую входную дверь, касается моих голых ягодиц.

Мне следовало постирать белье, а не прибегать к стрингам, которые я ношу, когда чистого белья нет.

Я оглядываюсь через плечо и почти визжу, когда мой взгляд встречается со взглядом Макса.

Крошечный клочок достоинства, который я отчаянно пыталась сохранить, ускользает между моих пальцев, как глазурь, покрывающая мои руки.

Пожалуйста, пусть земля разверзнется. Пожалуйста, пусть она поглотит меня целиком и магически перенесет в другое измерение.

Дрожащими руками я одергиваю платье и сажусь на пятки.

Несколько минут назад я почти поверила, что красивый новый судья действительно смотрит на меня так, будто я единственная женщина в Бухте Полумесяца. Будто я лучший выбор, чем Кэнди. Что, возможно, мне не суждено навсегда остаться самой чудаковатой неудачницей города.

Затем случилась Кэнди, и я снова в старшей школе, спотыкаюсь и падаю и буквально отскакиваю от сцены школьного талант-шоу из-за этой маленькой ведьмы и ее розовой магии и потребности быть в центре внимания.

Я обещала себе, что эти дни прошли. Что теперь я сильнее, старше и мудрее, и гораздо увереннее и подготовленнее, чем та неловкая девочка, которая пряталась у ведра для швабры с бутербродом на коленях.

И вот я здесь, вся в масляном креме, светя задницей незнакомцу, пока Кэнди-с-«и» собирает чистящие средства и играет идеальную гостью после того, как подставила меня, кажется, в тысячный раз.

Я не могу этого вынести.

Я не могу смотреть, как она снова побеждает.

И я не переживу ни одной лишней секунды с самым привлекательным мужчиной, которого я когда-либо встречала, наблюдающим, как я разваливаюсь на части.

— Мне жаль, — шепчу я в последний раз, отказываясь смотреть на него, и выбегаю через входную дверь, чтобы бежать всю дорогу до дома.