Глава 2

Гора коробок стоит посреди моей новой гостиной уже девять дней.

Не то чтобы я считал.

Картонные клапаны остаются намертво заклеенными скотчем, а я так же неподвижно сижу на этом продавленном оранжевом диване, цветом напоминающем бутылочку с таблетками, который достался мне вместе с меблированной арендой. Эта штука провисает посередине и пахнет солнцезащитным кремом, сколько бы я ни открывал окна и ни проветривал помещение, но в целом она достаточно удобная.

Люди распаковывают вещи после переезда.

Непрошеный комментарий приходит из того же места, откуда все перевертыши слышат своего зверя, — из тихого уголка сознания, который одновременно является инстинктом, интуицией и занозой в заднице.

Я провожу рукой по волосам и впиваюсь взглядом в ближайшую коробку, словно одного моего свирепого взгляда достаточно, чтобы она испугалась и распаковалась сама.

— Я доберусь до них. — Слова звучат слабо даже для меня самого.

Говорил это на прошлой неделе.

— Я был занят.

Занят тем, что избегал.

У меня дергается челюсть. Он прав, но я никогда ему этого не скажу.

В коттедже тихо, только ритмично скрипит потолочный вентилятор наверху. Солнечный свет льется через передние окна, выхватывая из воздуха танцующие пылинки. Отсюда я не вижу океана, но если прислушаться достаточно внимательно, можно уловить отдаленный грохот волн и крики морских птиц, парящих на ветру. Это та тишина и покой, которые могут усыпить бдительность и внушить ложное чувство безопасности.

Мой взгляд снова скользит к коробкам.

Их не так уж много.

Их никогда не бывает много.

Переезды каждые несколько месяцев в детстве научили меня разнице между вещами, которые нужны, и вещами, которые тянут ко дну.

Ни к чему не стоит привязываться. Это всегда был мой девиз. Единственное правило, которое никогда не менялось.

В доме хорошо пахнет.

Я фыркаю от смеха.

— Это не причина оставаться.

Океан. Мой лис говорит, убежденный, что одного этого достаточно, чтобы стать весомым аргументом.

Я откидываю голову на край дивана и смотрю на потолочный вентилятор. — С каких это пор ты интересуешься плаванием?

Мой лис игнорирует вопрос.

Эти соседи приносят еду.

На моих губах появляется невольная усмешка. Это действительно заставляет меня задуматься.

В день переезда я даже не успел разгрузить те несколько коробок из кузова грузовика, как официальная приветственная делегация Бухты Полумесяца въехала на мою подъездную дорожку на совершенно реальной, отполированной до блеска ярко-красной тележке, доверху нагруженной едой, которой хватило бы на небольшую армию.

Тянул ее мэр Рен. Его муж шел рядом, неся тарелку, доверху наполненную дольками арбуза. Миссис Абернати двигалась за ними, как маленький, но свирепый седой генерал, а Нив, главный редактор «Хроник Бухты Полумесяца», — что объясняло ручку, заткнутую за ухо, — балансировала еще три закрытых контейнера и блокнот.

Мой лис чуть не потерял сознание от счастья.

Тем временем все четверо принялись расписывать мне важность участия в жизни сообщества, местные летние традиции и то, что конкурсу «Королевы Глазури» позарез нужен судья с решающим голосом.

Я успел умять половину буханки свежевыпеченного хлеба на закваске, прежде чем осознал, что они просят меня что-то сделать. Мое восторженное согласие участвовать вылетело изо рта раньше, чем мозг успел обработать саму просьбу.

Это был лучший суп-чаудер.

— Тут ты прав.

Звонит телефон, вибрируя на журнальном столике. С экрана на меня светится лицо Бабули, ослабляя беспокойство, которое нарастало за ребрами, достаточно, чтобы я смог сделать полный вдох.

— Ну, если это не моя любимая проказница, — говорю я с улыбкой.

Заливистый смех Бабули наполняет коттедж.

— И мой любимый внук. Хотя я буду это отрицать, если ты когда-нибудь расскажешь кузинам.

Морщинки собираются вокруг ее глаз, когда она улыбается. Серебристые кудри обрамляют ее лицо, словно мягкие грозовые облака, окружая румяные щеки и искрящиеся глаза. Она всегда напоминала мне фею-крестную из «Золушки». Разве что вместо «биббиди-боббиди-бу» она обыгрывала своих внуков в карты и знала, когда они врут, еще до того, как они открывали рты.

Даже сейчас, за сотни миль отсюда, она щурится на меня всего три секунды, прежде чем спросить: — Почему ты сидишь там и смотришь на коробки, вместо того чтобы их распаковывать?

— Откуда ты вообще знаешь, что я нашел жилье?

— Эммелин сказала. Хотя они с Уэстом никогда не смогут спланировать поездку к нам с тобой, учитывая, как часто ты переезжаешь.

— Не родная кузина, а предательница.

Смех Бабули согревает мое сердце.

— Она также сказала, что ты использовал свое Обаяние клана Ларков, чтобы уговорить арендодательницу сдать тебе жилье помесячно, вместо того чтобы вкладывать какое-либо время или силы в этот новый город.

— Эмми слишком много болтает.

— М-хм.

Я встаю и начинаю расхаживать с той же нервной, беспокойной энергией, которую умею успокаивать только тем, что превращаюсь в лиса и нахожу мягкое место, чтобы приземлиться. Только в этом мире таких мягких мест мало и они далеко друг от друга.

— В этом звуке содержится огромная доля осуждения, Бабуля.

Ее улыбка смягчается.

— Максвелл.

Я стону. Бабуля произносит мое полное имя только тогда, когда собирается сказать что-то до ужаса проницательное.

— Пришло время.

Я перестаю расхаживать, и мои плечи напрягаются. Я точно знаю, какой разговор нам предстоит. Опять.

— Нет.

— Максвелл, — вздыхает она.

— Нет.

— Тебе двадцать семь.

Я провожу рукой по своим белокурым волнам.

— Насколько я помню.

— Максвелл, пришло время пустить корни.

Мой взгляд скользит к груде, занимающей центр моей гостиной. Когда я въехал, я распаковал спортивную сумку с достаточным количеством одежды для моих минимальных потребностей и несессер с туалетными принадлежностями, который путешествует со мной по стране уже много лет. Коттедж был с мебелью. На кухне было большинство базовых вещей. К тому же, мне никогда не требовалось много.

— Максвелл, пришло время пустить корни.

Я не могу заставить себя смотреть на нее.

Большинство людей слышат «пустить корни» и думают о садах, обществе, доме. Я слышу это и думаю о потере. О том, чтобы посадить что-то, наблюдать за ростом, а затем вырвать это из земли до того, как оно успеет зацвести.

— Бабуля…

— Тебе станет легче, когда обустроишься.

— Я обустроился, — говорю я слишком быстро.

Она приподнимает одну седую бровь.

— Ты можешь завести друзей.

Я вздрагиваю.

— У меня есть друзья.

— Друзья, которые живут в пределах пяти миль от тебя? Хотя бы пятидесяти?

Я открываю рот и тут же закрываю его.

Бабуля наклоняет голову набок, изучая меня.

— Возможно, ты даже встретишь свою истинную пару.

Мой лис буквально вскакивает под кожей.

Пара! Да, согласны. Пара.

— Не будем забегать вперед.

— Дай себе шанс прижиться на новом месте. — Ее голос смягчается. — Прижиться в самом себе, вместо того чтобы убегать.

В груди сжимается, и я снова начинаю расхаживать. На этот раз движения не помогают — ничто не помогает, — потому что она направляет прожектор прямо на ту вещь, на которую я стараюсь не смотреть всю свою жизнь.

— Ты уже достаточно взрослый, чтобы посмотреть правде в глаза, Максвелл.

Я останавливаюсь у переднего окна. Снаружи улица тянется между рядами ярко раскрашенных домов, их белые штакетники почти исчезают под взрывами космоса, шток-роз, гроздьями маргариток и лаванды.

Здесь так идеально живописно, что кажется, будто остаться вполне возможно.

Мой лис прижимается ближе к переднему краю моих мыслей.

Красиво.

Движение привлекает мое внимание, и я не могу сказать, говорит ли он об окрестностях или о брюнетке в дальнем конце улицы, которая несет огромную корзину.

— Ты не твои родители. Ты ведь знаешь это, правда?

При словах Бабули я вдыхаю и чуть не давлюсь собственной слюной.

— Ты не выбирал такую жизнь, — продолжает она мягко. — Ты не выбирал переезжать каждые несколько месяцев. Ты не выбирал оставлять людей позади до того, как был готов.

У меня сжимается горло.

— Теперь ты взрослый. Ты сам принимаешь решения. Так что, Максвелл, милый, чего хочешь ты? Чего хочет твой лис?

Людей, которые нас знают. Диван, который мой. Кого-то, кто ждет нас. Кого-то, кто остается. Дом. Мой лис врывается в мысли, отвечая до того, как я успеваю его остановить, и тоска обрушивается так внезапно, что перехватывает дыхание.

Я сглатываю.

И кота.

— В любом случае, — мой голос звучит сбивчиво, и я прочищаю горло. — Ты будешь рада узнать, что я записался в летнюю волейбольную лигу. Я даже вступил в общественное мероприятие.

Лицо Бабули озаряется, и я продолжаю, прежде чем она успеет начать планировать мое будущее дальше.

— Ты смотришь на нового судью летнего конкурса «Королева Глазури»… не знаю, как это назвать. Я немного смутно представляю детали.

— Что ж, звучит прекрасно. Я так горжусь тобой за первый шаг.

У меня снова сжимается грудь, и я потираю узел, который засел за грудиной.

— Да, та-а-ак, — тяну я, — мне, наверное, стоит вернуться к распаковке этих коробок.

Никто из нас не верит, что я начал или планирую продолжить что-либо распаковывать.

— Ты позвонишь мне на следующей неделе и расскажешь подробнее об этом конкурсе «Королева Глазури»? — спрашивает она с понимающей улыбкой.

— Конечно.

— И ты дашь Бухте Полумесяца шанс?

Я потираю затылок.

— Конечно.

— Максвелл.

Мое полное имя звучит как туманный горн из динамика. Я пытаюсь держаться, но в итоге сдаюсь, как песчаный замок во время прилива.

— Да, Бабуля, — вздыхаю я. — Я дам Бухте Полумесяца шанс.

Смешливые морщинки вокруг ее глаз углубляются, когда она улыбается.

— Я люблю тебя, милый.

У меня сжимается горло.

— Я тоже тебя люблю, Бабуля.

Экран гаснет, и внутри становится слишком тихо.

Нам нужно побегать.

На этот раз мы с моим лисом согласны.

Я стягиваю футболку через голову и швыряю ее на ближайшую коробку. Серебряный кулон с лисой на моей шее холодит грудь, пока я направляюсь к входной двери, лис тянется под моей кожей, когда я засовываю ноги в кроссовки.

Я не даю себе времени думать о коробках, о пускании корней или о том, чтобы называть какое-то место домом. Я не позволяю себе думать о пустоте, которая разверзлась в моей груди, когда Бабуля спросила, чего я хочу. Я определенно не признаюсь себе, что бегу не к океану, а на самом деле убегаю от всего, что эта мудрая старая женщина заставила меня почувствовать.

Поддельный камень лежит рядом с передним крыльцом, я достаю ключ, запираю коттедж и засовываю его обратно в выцветшую пластиковую оболочку, хотя мое недолгое пребывание в Бухте Полумесяца уже показало мне, что запирать дверь — в основном привычка.

Жители слишком заняты тем, что чрезмерно приветливы и в целом любезны, чтобы я беспокоился о каких-либо реальных угрозах. Я даже не уверен, что у их полиции есть чем заняться, кроме как устанавливать баррикады к следующему параду.

Эта мысль почти заставляет меня улыбнуться.

Я ставлю одну ногу на нижнюю ступеньку и наклоняюсь, разминаясь, пожимая плечами, прислушиваясь к отдаленному грохоту волн. Я выпрямляюсь, вставляю один наушник и поворачиваюсь к улице.

Затем замираю.

Две женщины быстрым шагом направляются к моему дому.

Брюнетка, которую я заметил в окно ранее, несет корзину размером примерно с лабрадора. Эта штука переполнена лентами, цветами, и через каждые несколько шагов целлофан ловит солнечный свет и посылает белые вспышки в мои глаза. Блондинка, следующая на небольшом расстоянии позади, балансирует с трехъярусным тортом.

Мой лис немедленно теряет всякий интерес к пробежке.

Торт. Торт!

Женщины приближаются, и брюнетка первой достигает моей дорожки.

Она несомненно красива. Длинные темные волосы спадают на плечи. Бледно-розовое платье облегает ее стройные изгибы, а на голове сверкает тиара со стразами.

— Привет, Максвелл, — щебечет она и одаривает меня яркой улыбкой.

Я обшариваю память, но не припоминаю, чтобы встречал ее. И она из тех людей, которых я бы запомнил.

— Кэнди Ханикатт, — плавно подсказывает она, протягивая мне изящную руку для пожатия. — Кэнди через «и», действующая Королева Глазури.

Теперь тиара обретает смысл.

— Приятно познакомиться, — говорю я, пожимая ее маленькую руку. — Зовите меня Макс. Только Бабуля называет меня полным именем, и обычно только когда я влип.

— Я Лайла! Харт. Лайла Харт. — Представление вырывается запыхавшимся потоком, когда блондинка практически визжит тормозами, останавливаясь рядом с брюнеткой.

Волосы выбиваются из ее небрежного пучка, падая золотистыми прядями, обрамляющими раскрасневшиеся щеки. Изгибы смягчают линии ее тела, пышные и женственные под платьем, которое колышется вокруг ее бедер разноцветными полосами кораллового, желтого, бирюзового и фиолетового. Ткань танцует на ветру, яркие цвета идеально ей подходят. Ее губы полные, розовые и приоткрытые, пока она переводит дыхание.

Она — солнечный свет, пропущенный сквозь витраж. Луг полевых цветов в разгар лета. Все в ней кажется теплым, ярким и ошеломляюще живым.

Торт, который она несет, собран значительно хуже.

Комки сиреневой глазури размазаны по одной стороне ярусов вместе с лепестками цветов и блестками. Не говоря уже о том, что вся конструкция слегка наклонена влево.

Торт шатается, и из нее вырывается испуганный писк, когда она бросается вперед, удерживая его, прежде чем он опрокинется на тротуар.

Внезапное движение посылает ее запах ко мне.

— Лайла… — Все связные мысли покидают мою голову.

Мой лис ударяется о внутреннюю сторону моей кожи так сильно, что почти больно.

Еще.

Я вдыхаю так глубоко, что у меня кружится голова. Или, может быть, это просто ее сливочная, сладкая, как именинный торт, сладость заполняет каждый дюйм моих легких. У меня текут слюнки, когда этот аромат оседает в местах внутри меня, о существовании которых я и не знал. Каждая беспокойная часть моего тела замирает, и мой лис буквально тает.

Лайла.

Слово вибрирует в моей груди, и я заставляю себя не урчать.

Пара.

Уверенность, стоящая за этим, посылает разряд электричества по моим ногам.

Лайла крепче сжимает подставку, пульс на ее шее учащается. Нежная трепетная дрожь под кожей, загоревшей на солнце, которая согревает ее сладкий аромат и посылает еще одно дразнящее облако ванили, масляного крема и солнечного света, чтобы окутать меня.

Мой лис трется о мою кожу, пытаясь подобраться ближе. Пытаясь вырваться на свободу. Желание подойти к ней, прикоснуться, вдохнуть ее запах, зарыться в ее мягкие, теплые изгибы и понять, почему каждый мой инстинкт вдруг указывает на эту женщину, обрушивается на меня так сильно, что каждая мышца тела замирает, чтобы удержать меня на месте.

Красивая. Мой лис урчит. Самая красивая, самая чудесно пахнущая женщина в мире.

— Да, — слышу я свой голос, слова вылетают изо рта, прежде чем мозг успевает сообразить. — Красивая.