Глава 12

Бухта, в которую этот мэрмен меня приводит, спрятана за скальным образованием, которое ни за что не найти, если тебе не покажут. Лиам ведет меня через узкий проход в скале, его рука парит рядом с моей поясницей, но почти не касается, а затем проход открывается…

Вода светится.

Биолюминесцентный сине-зеленый, пульсирующий в ритме прилива, превращает всю бухту в кадр из фильма. Меня поражает, что эти виды скрыты от немагических сообществ, и все же они существуют здесь так открыто.

— Это… красиво, — говорю я, чувствуя легкое волнение в груди от намека.

Он опускается на песок, его серебряные волосы ловят биолюминесцентное свечение и на кончиках становятся едва голубыми, и он смотрит на меня этими золотисто-карими глазами, и я понимаю, что он прекрасно осознает, как выглядит эта сцена. Он привел меня сюда, потому что хотел, чтобы это было красиво.

Какой же он козел. Это прямо из одного из моих романов.

Я пропала.

— Ну, — говорю я, садясь напротив него, потому что сесть рядом сейчас кажется слишком интимным. — Часто сюда заходишь?

Он слегка смеется, теплый звук смешивается с тихим шумом океанских волн.

— На Луманари ты увидишь гораздо больше магической жизни. Это как биоиллюминесценция в человеческом мире, но в новолуние они светятся так ярко, что отбрасывают полноценные тени. Вода становится кристально чистой, и можно даже разглядеть края кораллового рифа.

Я не могу отрицать, что на каком-то уровне этот человек дарит мне комфорт, который противоречит логике. Будто его присутствие настолько знакомо, что я не могу поверить, что мы никогда не встречались, и все же я понимаю, что понятия не имею, кто он на самом деле.

— Так расскажи мне все об этом Луманари. Это обязательно? Или как празднование Дня труда? Ты всегда туда ходишь?

Он слегка усмехается, подтягивает одно колено, опираясь на него рукой.

— Нет, официально это не обязательно. Это ритуал, который проводится четыре раза в год, в первое полнолуние каждого сезона. Морской народ собирается на пляже Серебряный прилив, вода активируется, и создается магический круг. Это священное празднование, и это также место, где должно сняться проклятие. Это больше похоже на семейную встречу, и все заметят, если ты не придешь.

Я слушаю внимательно, разрываясь между наблюдением за тем, как движутся его губы, и желанием узнать больше об этом мире. Его мире.

— Погоди, проклятие действительно снимается там? Звучит, не знаю, как-то слишком просто.

Он наклоняет голову, будто не думал об этом.

— Да, если так посмотреть, это довольно очевидно. Когда Таласса прокляла меня, ее приоритетом было сделать условие для снятия проклятия максимально надежным. — В его челюсти появляется напряжение, которое заставляет меня хотеть узнать о нем гораздо больше, например, как они вообще сошлись. — Она поняла, что единственный способ снять его — поцелуй истинной пары внутри круга Луманари, и если сделать это условием, то проклятие будет практически нерушимым. Вот что она создала.

Я подтягиваю колени к груди, наблюдая, как свечение воды пульсирует, как медленное сердцебиение.

— И насколько большой этот круг?

Он жестом показывает рукой.

— Это больше похоже на огромную окружность. Ты увидишь границы с плавающими светильниками. Сначала я думал, что это слишком просто, но это было до того, как я понял, как часто ракушка ошибается.

— Да, вот эта часть. О том, что она всегда ошибается.

Он медленно поворачивается ко мне, мягкий свет ночи отражается в его глазах. Мое сердце бьется быстрее от интенсивности момента, от мысли о том, смотрит ли он на меня так, будто это может значить что-то большее…

— Я должна наконец угадать! Я уверена на этот раз, и тоже!

Шелли появилась в моем кармане, когда я выходила за дверь сегодня утром, и с тех пор я научилась просто позволять ракушке делать то, что она собирается делать.

Наступает момент, когда никто из нас не улыбается, и я замечаю, как его глаза слегка расширяются, будто он пытается прочитать меня так же, как я читаю его. Почему это так магнетически? Это из-за фантазийности всего этого? Из-за того, как это пришло в мою жизнь в самый нужный момент? Потому что это заставляет меня забыть о Томми или о приближающемся дедлайне?

— Я думаю, на этот раз она права, — признается Лиам, почти достаточно тихо, чтобы слиться с океанскими волнами. — На самом деле, я почти уверен, что так и есть.

Мое сердце точно пропускает больше одного удара. О, я не ожидала, что он так прямо заявит.

У меня даже нет ответа. Ни остроумной реплики, ни уклончивого тона, ни даже чего-то, завернутого в сарказм или юмор, или любую из доспехов, которые я носила с тех пор, как приехала сюда. Он сидит в светящейся воде с серебряными волосами, синеющими на кончиках, и говорит, что, по его мнению, ракушка права насчет нас, и мне абсолютно не за что спрятаться.

— Тебе не обязательно ничего говорить, — добавляет он, читая мое молчание с той тихой точностью. — Я просто говорю честно.

Я бросаю в него небольшую горсть песка, и он ухмыляется — по-настоящему, широко и тепло, и на секунду груз спадает. Мы просто двое людей на пляже, неуклюже флиртуем, притворяясь, что вселенная не затаила дыхание вокруг нас.

— Иди сюда, — говорит он, и в его голосе слышится оттенок приказа, от которого у меня слабеют колени.

Мои губы изгибаются в улыбке, и я уверена, что краснею.

— Я здесь.

— Ближе.

Мой пульс учащается, когда я переползаю по песку, пока наши колени почти не соприкасаются. Он смотрит на меня этими медовыми глазами, и игривость из предыдущего момента исчезла, сменившись чем-то более устойчивым. Чем-то, отчего мой живот чувствует, будто падает в пропасть.

— Я хочу попробовать кое-что, — говорит он, и его голос теплее на таком расстоянии. — И мне нужно, чтобы ты сказала, если это будет слишком.

Боже мой, я никогда не писала ничего, что заставляло бы меня чувствовать себя так. Это реальная жизнь для меня?

Он протягивает руку и берет мою. Переворачивает ее в своей, жилистой, вены видны даже сквозь татуировки. Его большой палец медленно проводит по моей ладони, следуя по линии, и это ощущение поднимается по всей руке и проникает в грудь.

— Когда я прикасаюсь к тебе, — говорит он, наблюдая за движением собственного большого пальца по моей коже, — я чувствую то, что не должен чувствовать. Не полноценные эмоции. Скорее… их очертания. Контуры. Как будто слышишь песню сквозь стену.

Мое предвкушение сдувается, как проколотый воздушный шарик.

— Это новое? — спрашиваю я, пытаясь сохранить самообладание. Я не могу позволить ему понять, что я буквально споткнулась и упала в омут на целую минуту, надеясь на гораздо более глубокое признание.

Он поднимает взгляд, встречаясь со мной.

— Это только с тобой.

О, нет, я снова влюбляюсь в этого мужчину…

— Его большой палец на нашей ладони — это нечестно… Мы хотим большего.

Воздух между нами сжимается.

Он не двигается сразу. Он остается там, держа мою руку, его челюсть сжата, дыхание размеренное, он смотрит на меня так, будто стоит на краю чего-то и решает. Я почти вижу войну за его глазами — шесть лет дистанции, тринадцать раз, когда ничего не вышло, дисциплинированный отказ хотеть того, чего нельзя иметь.

Затем что-то в нем меняется. Я вижу тот самый момент, когда он перестает сопротивляться.

Он отпускает мою руку. Обе его руки движутся к моему лицу — одна на челюсть, другая скользит в мои волосы, и он притягивает меня к себе. Не нежно. Не вежливо. Он притягивает меня к себе, как человек, который только что принял решение, которое не сможет отменить.

Я встречаю его на полпути.

В этом поцелуе — жар, намерение и та срочность, которая заставляет забыть, где ты находишься. Мои руки хватают его за футболку, и я тяну, и он позволяет, прежде чем берет инициативу в свои руки.

Его пальцы сжимаются в моих волосах — не больно, но направляя, — и он запрокидывает мою голову, углубляя угол. Из меня вырывается звук, который я категорически буду отрицать позже. Он проглатывает его, будто ждал этого.

Моя спина касается песка.

Я не знаю, как это произошло. Одно мгновение мы сидим, в следующее он уже сместился, и я лежу на спине, а он нависает надо мной на одной руке, его серебряные волосы падают вокруг нас, как занавес, и теплая мягкость его губ не покидала моих на протяжении всего этого. Светящаяся вода пульсирует рядом, песок прохладен на моих плечах. Его тело такое теплое и тяжелое там, где оно прижимается ко мне, полностью и бесповоротно разрушая меня. Особенно когда он перестраивается так, что мои ноги обхватывают его, его бедра полностью опускаются, прижимаясь ко мне.

Я не думаю, что что-то может превзойти целование с горячим мэрменом на пляже.

Он целует мою челюсть. Место под ухом. Изгиб моей шеи, медленно и преднамеренно, и я выгибаюсь навстречу, прежде чем могу остановиться. Мои пальцы находят его волосы, и я сжимаю их так, как он сжимал мои, и звук, который он издает у моего горла — низкий, горловой, голодный — посылает что-то электрическое через все мое тело.

— Фредди. — Мое имя в его устах, у моей кожи, будто он пробует его на вкус.

— Да. — Это едва слово.

Он отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на меня. Тьма его зрачков поглотила карий цвет, его выражение полностью открытое впервые с тех пор, как я его знаю. Нет маски. Нет осторожного контроля.

— Нам, возможно, стоит остановиться, — говорит он, и его голос разрушен. — Я не чувствовал… проклятие многое у меня забрало. Не это. Это не то, что я имею в виду⁠…

— Слава богу.

Мы оба медленно переходим в смех, даже не пытаясь увидеть, где ракушка. Лиам оглядывает меня.

— Что я имею в виду, так это то, что я не знаю, смогу ли контролировать себя с тобой.

— О боже, пожалуйста, не надо.

В этот раз я так рада, что у меня есть эта ракушка, потому что именно это пронеслось у меня в голове, когда электрическое тепло полностью затопило мою систему. Мои руки на его груди, на его плечах, пальцы все еще переплетены с его волосами.

— Я согласна с ракушкой.

В его взгляде мелькает вспышка глубокого голода.

— Если станет слишком, ты остановишь меня.

— Только одним способом это проверить.

Его губы снова завладевают моими. И, несмотря на его предупреждение, на этот раз медленнее. Глубже. Его рука скользит по моему боку и сжимает бедро — то же самое бедро, что и сегодня утром, — и его большой палец находит полоску обнаженной кожи между моей футболкой и шортами, обводя круг, от которого мои пальцы ног поджимаются.

Затем его рука скользит под мою футболку.

Его ладонь теплая и шершавая, и она движется по моей грудной клетке с преднамеренностью, которая говорит мне, что он запоминает каждый дюйм. Будто он голодал и наконец ему позволили прикоснуться к чему-то, и он не собирается тратить ни секунды. Его большой палец проводит по нижней части моей груди, и я резко вдыхаю, когда его губы изгибаются в улыбке против моих.

— Скажи мне остановиться, — шепчет он мне в губы, — и я остановлюсь.

— Даже не смей.

Его рука смыкается на моей груди, и я издаю звук, который океан вежливо прикрывает. Он тяжело выдыхает через нос, словно ощущение меня бьет по нему физически, будто каждое прикосновение затапливает голодающую систему.

Я тяну его за футболку. Он откидывается достаточно, чтобы стянуть ее через голову, и хотя я видела его без нее раньше, это другое. Это он раздевается с очень конкретной целью, нависая надо мной в сине-зеленом биолюминесцентном свете, серебряные волосы распущены и дики, глядя на меня сверху вниз глазами, в которых смешались благоговение и голод.

Он стягивает мою футболку с деликатным контролем. Без лифчика — потому что я вышла из дома второпях сегодня утром, и теперь я чрезвычайно благодарна за это решение. Его глаза скользят по мне с интенсивностью, которая должна быть неловкой, но не является. Это не объективация. Это свидетельство.

— Ты такая красивая, — говорит он, и в этом нет ничего гладкого. Это звучит надломленно и честно.

Он целует мою ключицу, между грудями, по ребрам. Его язык проводит линию, от которой мои бедра непроизвольно приподнимаются, и он прижимает их одной рукой — твердо, контролируемо, будто он точно знает, что делает, даже если остальная его часть разваливается на части. Его рот находит мою грудь, и я выгибаюсь на песке, и моя рука сжимается в его волосах. Лиам стонет у моей кожи так, что вибрация проходит через все мое тело.

— Лиам… — его хватка становится чуть крепче — достаточно, чтобы показать его силу, но не причинить боли.

— Скажи это снова.

— Лиам.

Его ответ — его зубы, легко касающиеся моей кожи, за которыми следует его язык, и эта комбинация закорачивает что-то фундаментальное в моей нервной системе.

Его рука движется к поясу моих шорт, затем поднимается к моей, спрашивая, все ли в порядке. Я отвечаю, приподнимая бедра.

К черту. Я хочу знать, куда это приведет.

Он стягивает их медленно, будто разворачивает то, о чем думал, и хочет не торопиться. Его пальцы скользят по моим бедрам, когда ткань уходит, и я лежу в одном белье на песке в светящейся бухте под мужчиной без сердцебиения. Абсурдность моей жизни поражает меня ровно на секунду, прежде чем его шершавая рука скользит между моих бедер, и я забываю все.

Его пальцы двигаются по тонкой ткани. Я задыхаюсь, и его челюсть сжимается, будто он держится на волоске.

— Мы можем вернуться, — тихо говорит он. — Не хочу, чтобы ты думала, что я делаю это со всеми.

Волна возбуждения спадает, когда я вспоминаю всех остальных женщин, которым ракушка обещала, что они его истинная пара.

— Ты не делаешь?

— Я не прикасался ни к одной из них так. — Его рука движется к моему бедру, сжимая его.

— Тогда почему я?

— Ты заставляешь мое тело оживать, как никто другой… — его рука скользит чуть выше, снова крепко сжимая. — Я знаю, что ракушка права на этот раз, милая.

Во мне есть часть, которая спрашивает, почему я вообще колеблюсь? Это один из самых запоминающихся способов заняться сексом! И все же писательница романов во мне отчаянно надеется, что это не просто секс.

— Мы оба взрослые люди, — запинаюсь я. — Я хочу тебя, Лиам.

Он стягивает последний кусок ткани, не дожидаясь, пока я скажу еще что-то, его пальцы скользят по моей коже, и все мое тело напрягается, два его пальца проникают в меня. Он наблюдает за моим лицом, пока касается меня, его красивые глаза прикованы к моим, читая каждую реакцию, будто я язык, который он изучает. Когда он находит правильный ритм — и находит его быстро, быстрее, чем кто-либо до него, — я хватаю его за запястье, не чтобы остановить, просто чтобы держаться.

— Здесь?

— Здесь.

Он опускает рот к моей шее и работает рукой, его большой палец находит мой клитор, отправляя меня за край, и шепчет что-то у моего пульса, что я не могу полностью разобрать, потому что мой разум далеко — мое имя, и что-то о том, как давно он ничего не чувствовал, и что-то, что звучит как «я хочу запомнить это навсегда». Моя свободная рука царапает его спину, притягивая ближе, и когда я кончаю, это с его именем на моих губах и его ртом на моем горле, и его рукой устойчивой, уверенной и безжалостной.

Оргазм прокатывается по мне волной, и он держит меня через это, его лоб прижат к моему виску, его дыхание такое же рваное, как мое.

— Ладно, — выдыхаю я, глядя на звезды за его волосами. — У тебя хорошо получается.

Он фыркает смехом у моей шеи.

— Чем больше я тебя узнаю, тем лучше будет.

Я притягиваю его лицо к своему и целую крепко, потянувшись к его ремню, и он издает в мой рот звук чистой нужды, когда моя рука находит его сквозь джинсы. Он твердый и напряженный против денима, и когда я прижимаю ладонь к нему, он опускает лоб на мое плечо и выдыхает, будто я ранила его.

— Фредди…

— Я хочу чувствовать тебя внутри себя.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. На мгновение он совершенно неподвижен, так же, как когда впервые увидел ракушку на стойке — то сырое, отчаянное, едва контролируемое выражение. Но на этот раз это не из-за ракушки.

— Ты уверена?

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Лиам, — говорю я, и ни одна из моих остроумных фраз не приходит в голову.

Он не тратит больше ни секунды, устраиваясь между моих бедер, и я чувствую его вес, его жар и его длину, прижатую ко мне, и мое дыхание перехватывает.

— Смотри на меня, — говорит он.

Его глаза широко открыты, полностью без защиты, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Он входит в меня медленно. Так медленно. Его челюсть сжимается, глаза закатываются, когда он полностью внутри меня.

— Блядь, — выдыхает он, и это слово — наполовину молитва, наполовину разрушение. — Ты такая мокрая и тугая, красивая.

Я обхватываю его ногами и притягиваю глубже, его голова опускается, и серебряные волосы падают занавесом вокруг нас, и на мгновение никто из нас не двигается. Просто дышит, пока он входит настолько глубоко, насколько может, мы оба чувствуем грандиозность двух людей, которые не могли чувствовать ничего, а теперь чувствуют все, в светящейся бухте на краю света.

Затем он двигается.

И я сразу понимаю, почему этот мужчина был опасен до проклятия. Потому что он движется не осторожно, не неуверенно, не застенчиво в попытке произвести впечатление. Он трахает с намерением, сжимая мое бедро одной рукой и мои волосы другой, задавая темп, достаточно медленный, чтобы чувствовать каждый дюйм, и достаточно жесткий, чтобы я не могла молчать.

— Не сдерживайся, — говорит он мне в губы. — Я хочу слышать тебя.

Я не сдерживаюсь.

Звуки, которые я издаю, отражаются от стен бухты и смешиваются с волнами, и мне все равно. Он реагирует на каждый из них — подстраиваясь, углубляясь, преследуя то, что вызывает самый громкий вздох, самую крепкую хватку на его плечах. Его рот находит мое ухо, и он произносит мое имя так, будто разбивает его на части и собирает заново. Фред-ди.

Мои ногти царапают его спину, и он шипит, входя в меня, пока я кричу, а он делает это снова и снова, находя угол, от которого у меня расплывается зрение.

— Открой глаза, — говорит он снова, и я подчиняюсь. Его лицо надо мной, и он смотрит на меня так, будто я единственное реальное существо в мире.

— Я чувствую тебя, — говорит он, и его голос ломается на последнем слове. — Я чувствую все.

Это отправляет меня за край. Не угол, не глубина, не ритм, а выражение его лица и трещина в голосе, которые заставляют меня поверить на мгновение, что ракушка действительно права…

Я кончаю с его именем на языке и моей рукой на его груди, там, где должно быть его сердце, и он следует за мной со стоном, который вибрирует через нас обоих, его тело содрогается, его лоб прижат к моему, дыхание рваное, сырое и живое.

Мы остаемся так, свечение воды мягко пульсирует вокруг нас, как сердцебиение. Как то, что заперто внутри болтливой ракушки, которая подозрительно молчит…

В конце концов он перекатывается, ложась на спину рядом со мной, и мы лежим на песке, глядя в потолок пещеры, пока биолюминесцентный прилив дышит в такт.

— Ну, — говорю я с легкой одышкой, потому что кто-то должен заговорить первым, и это не будет мужчина, который был эмоционально пуст шесть лет. — Это случилось.

Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня — с песком на челюсти, глаза мягкие, как я никогда не видела.

— Это случилось.

Я поворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на него, и провожу пальцем по его груди, по татуировкам, вниз к тому месту, где должно быть сердцебиение. Он перехватывает мою руку у своей груди и держит ее там, глядя на меня искоса с песком в волосах и чем-то хрупким в выражении лица.

— Тебе стоит подумать о том, чтобы не уезжать, когда Луманари закончится.

Я улыбаюсь бездумно.

— О, правда?

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, заливая мое тело чистым очарованием и влюбленностью.

— Я серьезно.

Мы остаемся так еще на некоторое время, сплетенные и обнаженные. В какой-то момент моя голова оказывается на его плече, в какой-то другой его рука обнимает меня, и затем я понимаю, что это самый тихий мой разум за последний год.

Когда мы наконец возвращаемся в одежде, покрытые песком, держась за руки без обсуждения, дом темен, если не считать слабого свечения в гостиной. Внизу лестницы на мансарду он останавливает меня, беря мое лицо в обе руки, целуя медленно, тщательно, тем поцелуем, который говорит, что он никуда не уходит.

— Поспишь в моей постели?

По моему телу пробегает дрожь, будто это что-то скандальное, а не то, что мы только что занимались сексом на пляже.

— Я стесняюсь утреннего дыхания, — выпаливаю я, почти сразу краснея. — Своего, не твоего.

Он снова смеется, и я не могу отрицать, что меня тянет к нему все сильнее.

— Бери свои вещи и встретимся в душе. Ляжем спать здесь.

Как будто паря на облаке, я делаю именно это.