Глава 11

Я коснулся ее бедра и до сих пор чувствую это в руке.

Такого не должно быть. Остаточные ощущения случаются, но не такие. Моя ладонь гудит с половины седьмого утра — призрачное тепло в точной форме ее тазовой кости, будто моя рука отказывается забывать то, что узнала. Мельчайшее представление об изгибах ее тела.

Я наливаю пинту для завсегдатая, не глядя, уже будучи в баре. Мои руки знают эту стойку лучше, чем что-либо еще, что полезно, потому что мой мозг абсолютно бесполезен с тех пор, как Фредди Браун спустилась по моей лестнице в пижамных шортах с растрепанными волосами и обнаженным плечом, глядя на меня так, будто я был тем, на кого стоит смотреть.

Кажется, ракушка на этот раз права…

Она предназначена мне.

Фредди сейчас в конце стойки. На том же месте, что и каждый вечер на этой неделе — с открытым ноутбуком, наушниками и безалкогольной дайкири, на салфетке которой выступил конденсат. Она печатает рывками — быстро и интенсивно, — а затем останавливается и смотрит на экран, будто спорит с ним. Иногда она беззвучно проговаривает диалоги. Иногда смеется над собственными словами — так тихо, что никто другой этого не слышит, но я слышу это через весь бар каждый раз.

Я замечаю все, что она делает, даже не пытаясь. То, как она заправляет волосы за левое ухо, когда сосредоточена. То, как она грызет ноготь большого пальца, когда застревает. То, как она напевает то, что играет в наушниках, не осознавая этого. То, что она ворует оливки из подноса с гарниром, когда думает, что я не смотрю, но я всегда смотрю. И пополняю оливки.

Сегодня утром, когда моя рука была на ее бедре, а ее кожа была теплой под моим большим пальцем, в груди вспыхнуло что-то, чего я не чувствовал шесть лет. Будто сдвинулся фундамент, или лед треснул по разлому, который слишком долго держался.

Это вызывает во мне страх и тревогу, потому что если Таласса узнает, что Фредди, возможно, моя истинная пара, то она в опасности? Я протираю бокал дольше, чем нужно, зацикленный на том, что мне делать, чтобы защитить маленькую писательницу в моем баре.

Кира появляется рядом.

— Ты пялишься.

— Я наблюдаю.

— Она правда та самая? — допытывается она, слегка щурясь.

— Тебе разве не нужно убирать столики? — спрашиваю я, останавливая руки и сверля ее взглядом.

— Убрала двадцать минут назад. Ты не заметил, потому что был слишком занят наблюдением. — Она скрещивает руки. — Луманари через неделю. Ты ведешь себя так, будто тебе нужно поддерживать это шесть месяцев или что-то в этом роде.

— Я знаю.

— Так что же тебя так взъерошило?

Потому что она другая. Мы вращаемся друг вокруг друга в доме, как два магнита, стремящиеся притянуться, и каждое случайное прикосновение заставляет нас обоих в панике искать расстояние.

Я думал о том, что произойдет, когда другие поймут, что она другая? Как Кира сейчас?

Таласса сожрет это заживо.

— Она другая, Кира, — говорю я, ставя бокал. — Я думаю, она… ну, знаешь… та самая.

Ее глаза расширяются от восторга, будто она получила инсайдерскую информацию о сочном скандале, затем ее лицо становится серьезным от беспокойства.

— О, морская сука это возненавидит.

— Я в курсе.

Я смотрю на Фредди. Она хмурится на ноутбук, беззвучно проговаривая что-то, ее зеленые глаза скользят по экрану. Когда я смотрю, она тянется к маленькой оливке, которую взяла после того, как сходила в туалет, колеблется, проверяет, смотрю ли я — я отвожу взгляд достаточно быстро, чтобы она не заметила, — и съедает ее.

Уголок моего рта приподнимается в слабейшей улыбке.

— Я отведу ее в бухту сегодня вечером, — говорю я, возвращая внимание к Кире, которая наблюдает за Фредди, будто ждет, когда произойдет что-то мистическое. — Таласса там тоже слабее. Может, поговорю с Фредди о том, что это может значить.

Кира смотрит на меня взглядом, в котором содержится примерно четырнадцать разных мнений.

— Просто… будь осторожен. С ней и с собой.

— О, я буду осторожен с ней. — И почему-то, когда я говорю это, представляя, как буду нежен с ней на песчаном берегу, я также представляю обратное. Прикасаться к ней так, будто она моя…

Бар закрывается в одиннадцать, Фредди собирает ноутбук и потягивается, и я замечаю, потому что теперь я замечаю все, что касается ее, по-видимому, как ее футболка задирается, когда она поднимает руки, обнажая полоску бледного живота. Моя рука снова начинает гудеть, волна жара накрывает меня.

Я правда не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное. Это заставляет меня хотеть ее еще сильнее, как человека, запертого в тюрьме, который вдруг осознает, что у того, кто находится в его камере, на самом деле есть ключ к побегу.

Но ключ — это мое сердце, прикрепленное к ней внутри ракушки.

Мы идем домой вдоль воды, как мы делали каждый вечер на этой неделе, держа между собой осторожную дистанцию. Океан сегодня шумный, волны бьются сильнее обычного, и воздух пахнет приближающейся грозой.

Я собираюсь попросить ее попрактиковаться в близости, потому что хочу увидеть, вызовет ли это что-то еще. Заставит ли это меня чувствовать то, чего я не чувствовал до проклятия, что для меня является сигналом, что она — та самая. Пока что все было по-другому с ней. Что, если близость тоже будет другой? Если я смогу действительно подтвердить, что она моя истинная пара, я захочу принять дополнительные меры предосторожности для ее безопасности во время Луманари. И я сделаю это в бухте, залитой лунным светом, где вода светится, потому что я позабочусь о том, чтобы все ее первые воспоминания со мной были такими же романтичными, как в ее книгах.

— Фредди.

Она поднимает на меня взгляд — этот сокрушительный набор зеленых глаз, лунного света и соленого воздуха.

— Нам нужно поговорить о Луманари.

— Хорошо.

— Я подумал, что мы могли бы сходить в одну особую бухту, сменить обстановку, чтобы это был не просто мой дом. Там безопасно, так что тебе не о чем беспокоиться.

Ее улыбка перехватывает мое дыхание, совсем чуть-чуть.

— О, ты проявляешь романтику?

— По-другому бы и не сделал.

Ее бледные щеки розовеют.

— Заткнись. Веди меня в свою шикарную бухту. Хочу частную экскурсию по этому месту.

Будь осторожен с ней.

Я смотрю на Фредди, идущую рядом со мной в темноте, и знаю — с той уверенностью, которая не должна существовать в человеке без сердца, — что «осторожность» перестала быть вариантом в тот момент, когда она вошла в «Риптайд».