Глава 10

Прошло четыре дня, и Дов была права: слухи здесь распространяются, как ураган.

Кира рассказала селке. Селка рассказала своей стае. Стая рассказала русалкам. Русалки рассказали всем. Ко второму дню женщина в пекарне протянула мне бесплатный круассан с подмигиванием, мужчина в хозяйственном магазине многозначительно кивнул Лиаму, а Одесса прислала мне записку от руки, в которой было просто сказано: Я же говорила, все когда-нибудь выбрасывает на берег.

Дов звонила мне одиннадцать раз. Я ответила на пять. Остальные восемь сбросила на голосовую почту, потому что она постоянно использует слово «истинная пара», а я не готова.

Потому что что, если это серьезно по-настоящему? Что, если этот сногсшибательный мужчина — моя настоящая истинная пара? Это же гораздо серьезнее, чем любые понарошечные отношения!

— Собрание в полнолуние через девятнадцать дней, — напоминает Лиам, ставя передо мной тарелку с яйцами, которые я не просила.

Я смотрю на эту пушистую, вкусную яичницу, будто внезапно осознавая, что нахожусь во сне, и ко мне приходит ясность.

— Так ты знаешь, что я готовлю это почти каждое утро для себя. Я тебе говорила что-то такое?

Он замирает, держа кофейник над своей кружкой, слегка наклоняя голову, будто ищет ответ.

— Я просто подумал, что это несложно приготовить для тебя.

Да, да, это должно быть просто так. А не из-за какой-то там истинной пары. До сих пор я ела только бейглы, потому что это казалось наименее навязчивым вариантом завтрака на его кухне.

— Ну, спасибо. Ты не обязан готовить мне завтрак, знаешь.

— Это называется вежливый жест, — дразнит он.

Я зачерпываю приличную порцию яиц и, надо признать… они действительно очень вкусные.

— Девятнадцать дней, — повторяю я, прожевав, и обхватываю кружку обеими руками, отложив вилку. Конечно, он пользуется френч-прессом. — Что там происходит? — спрашиваю я, пытаясь сориентироваться.

— На пляже Серебряный прилив собирается морской народ, там будет еда, музыка, все такое. И Таласса будет там, — говорит он, садясь напротив меня за стол со своим завтраком, слегка парящим перед ним. — Мы называем это Луманари. Проводим четыре раза в год.

Утренний свет через стеклянную стену ловит его волосы, челюсть и татуировки на предплечьях, и я опасно привыкаю к этому виду.

— И мы просто собираемся импровизировать? Прийти как пара?

— Суть в том, что мы должны поцеловаться под той луной. Нам не обязательно вести себя как пара, если мы не хотим. Это было просто из-за Броди в баре, ну и из-за того, что ты везде со мной.

— А что, если… ну, что, если поцелуй сработает?

Его взгляд медленно поднимается, встречаясь с моим, и в нем появляется интенсивность, которую я не совсем ожидала. Что-то крайне аппетитное, замечу. Так, как Томми никогда на меня не смотрел, хотя мне всегда хотелось, чтобы он смотрел именно так.

— Тогда у нас будет совсем другой разговор.

Я не могу остановить поток грязных мыслей, потому что если я поцелую этого мэрмена и его проклятие снимется, значит, он моя истинная пара. То есть полностью мой, да? И если мы целуемся… ну, я не собираюсь останавливаться в ближайшее время.

Мне хочется узнать, насколько сильно ему нравится моя задница.

— И что это значит на практике? — спрашиваю я высоким голосом, прочищая горло.

— Как я и сказал, Фредди, это будет совсем другой разговор.

Его взгляд не отводится, и чем дольше мы смотрим друг на друга, тем сильнее жар разливается по моим щекам.

— Ладно, — говорю я, выдыхая. — Девятнадцать дней.

Лиам слегка склоняет голову.

— Девятнадцать дней.

Мое сердце учащенно бьется, но мне так хочется продолжить эту тему. Потому что чем больше я смотрю, как двигаются его губы, я просто не могу больше терпеть.

— И затем поцелуй.

На мгновение его взгляд становится глубже, что-то более интенсивное просачивается наружу. На короткий миг я осознаю, что увидела сторону его, очень интимную, прежде чем он явно переключает передачи в своем сознании.

— И затем поцелуй.

Вот что значит жить с кем-то — ты узнаешь его ритмы, хочешь ты этого или нет.

К шестому дню я знаю, что Лиам просыпается до рассвета. Я знаю это, потому что слышу его. Не то чтобы он был навязчиво громким или мешающим — если что, он почти бесшумный, но это то, как его ноги мягко ступают по полу.

Я также знаю, что он любит быть в воде примерно во время восхода солнца, и, конечно же, я много раз выглядывала в окно. Он настолько нелепо сложен, что мне приходится отойти, потому что нет никакой вероятности, что такой мужчина, как он, заинтересуется мной за пределами того, что мы делаем.

К чему я все еще отношусь очень осторожно из-за всей этой темы с истинной парой.

Но это не мешает мне быть любопытной.

Я знаю, что он пьет черный кофе стоя, опираясь на стойку и глядя на океан через стекло, будто ведет с ним беседу. Я знаю, что он читает перед открытием бара — в основном мифологию, толстые книги с потертыми корешками, которые он аккуратно перелистывает. Я упоминала, что у меня слабость к рукам? Мужественным, таким, которые выглядят так, будто видели и переделали много работы, с мозолями и венами. Особенно наблюдать, как он нежно касается страниц…

Так трудно не позволить этим мыслям хлынуть потоком, потому что я также знаю, что он тренируется. Обычно после того, как поплавает. Я оставляла окно приоткрытым, чтобы впустить соленый воздух, что, конечно же, означает, что я слышу движения, дыхание и иногда низкий стон, который я предпочитаю интерпретировать как усилие и абсолютно ничего больше.

Я не спускалась вниз в это время, хотя уже проснулась. Я оставалась в мансарде, под одеялом, если не выглядывала в окно.

Ракушка постоянно говорит мне, что нет никаких границ. Он должен быть моей истинной парой, и фальшивые отношения были бы намного проще, если бы мы на самом деле касались друг друга. Может, целовались бы пару раз. Одежда вообще была бы опциональной.

Сегодня, однако, мне нужна вода.

Я забыла принести стакан наверх прошлой ночью, и мое горло чувствуется, как наждачная бумага.

Я говорю себе это, когда босиком спускаюсь по лестнице в пижамных шортах и огромной футболке, с растрепанными волосами, без лифчика, так как сейчас полседьмого утра, и я предположила, что тренировка все еще продолжается, потому что слышала, как он только начал.

У меня внутри все переворачивается, когда я вижу Лиама в пространстве между кухонным островком и навесными шкафами — он печатает на телефоне, опираясь на островок. Его футболка снята, волосы распущены и влажные от пота, серебряные пряди прилипли к шее и плечам. Он стоит ко мне спиной, что означает, что у меня беспрепятственный обзор его мышц, татуированная рука слегка напрягается при движении пальцев. И я упоминала, что я слаба к мужчинам с татуировками? Они тянутся от его предплечий вверх по бицепсам и по одной стороне ребер — это похоже на волны, таблицы приливов и что-то, что выглядит как старый шрифт, все это движется вместе с ним, пока он дышит.

Я останавливаюсь на последней ступеньке.

Мне следует вернуться наверх. Мне абсолютно точно следует развернуться и подняться обратно и ждать, пока он закончит и наденет футболку, станет человеком, на которого я могу смотреть без того, чтобы мой мозг закоротило.

— Мы пялимся.

Лиам поднимает взгляд после того, как Шелли говорит это, затем выпрямляется и быстро оглядывает меня.

— Доброе утро, — говорит он так, будто не стоит тут такой.

— Вода, — говорю я, что не является приветствием, но единственное слово, которое доступно моему мозгу. — Я просто ищу воду.

— Как же неловко. — Великолепно. Даже ракушка смущается за меня.

Мы оба смотрим друг на друга, между нами проскальзывает неловкий смешок, но мы также не отводим взглядов.

Это отличается от других раз. Подшучивания, комментарии ракушки, отшучивание — это был привычный паттерн. Он говорит что-то почти-флиртующее, ракушка говорит что-то безумное, я смущаюсь, мы оба притворяемся, что это забавно, и двигаемся дальше.

Но смешок позади нас, и мы все еще стоим здесь.

Он смотрит на меня этими золотисто-карими глазами, и они не защищены. Они не осторожны. Они открыты так, как я не видела раньше, и я понимаю, что он не надевает маску обратно. Он просто стоит там, тяжело дыша, потный, без футболки, и смотрит на меня так, будто пытается запомнить, как я выгляжу в полседьмого утра без макияжа и со спутанными волосами.

— Его зрачки расширены, и его дыхание изменилось, когда он увидел нас.

О, это мне не стоило бы слышать. Признаюсь… что-то электрическое зажигается в моем животе, особенно когда теперь его очередь сверлить взглядом ракушку. Значит, это правда?

— Мне нужно пройти мимо тебя, — тихо говорю я, прочищая горло и глядя на холодильник за ним, где стоит фильтрованная вода. — На кухню.

— Ага, — говорит он, но не двигается. Затем он слегка качает головой и отрывается от опоры, будто не собирался застревать в этом. То доброе, дружелюбное выражение возвращается, как фасад, который он носит для всех остальных.

Затем я напоминаю себе, что выгляжу как полный ужас.

Я делаю шаг вперед с этим напоминанием, зная, что ничего не произойдет, пока я так выгляжу, и он отступает в сторону. В ту же сторону. Мы делаем ту ужасную, клишированную вещь, когда оба пытаемся пойти в одном направлении и оказываемся ближе, чем были.

— Прости…

— Нет, я…

Я иду налево. Он идет налево. Мы оба замираем, наши взгляды снова встречаются, и мы осознаем, насколько это нелепо. Он выше меня, так что я смотрю снизу вверх.

— Просто…

— Если ты…

Затем эта стена, кажется, снова рушится с его взгляда, и это желание возвращается, когда он, похоже, просто решается.

Лиам кладет руку мне на бедро.

Не прикосновение. Не случайность. Его ладонь ложится на изгиб моего бедра, твердо и уверенно, и он удерживает меня на месте. Нежно, но полностью. Будто ставит меня именно туда, где ему нужно, чтобы пройти. Его пальцы вдавливаются в тонкую ткань моих пижамных шорт, большой палец касается полоски голой кожи между шортами и футболкой, и моя нервная система отключается.

Он проходит мимо меня. Плавно. Будто ничего не случилось.

Это было не «ничего».

— Сделай это снова.

Его рука скользит по моему бедру, задерживаясь на полсекунды дольше, чем нужно, а затем он уже позади меня и направляется в свою комнату, а я стою на кухне со стойкой за спиной и рукой на бедре, там, где только что была его рука.

— Я выйду через минуту, чтобы приготовить завтрак, — говорит он через плечо, как нормальный человек, говорящий нормальные вещи, а не мужчина, который только что перестроил мою молекулярную структуру одним прикосновением.

Я слышу, как включается душ, а я все еще стою там столько времени, сколько никогда не признаю. Затем я наливаю воду, выпиваю весь стакан залпом, наливаю еще, тоже выпиваю и опираюсь на стойку, живот слегка ноет.

Ракушка светится на стойке рядом со мной. Теплая. Пульсирующая. Почти нежная.

— Мы пропали.

Я почти удивлена тем, насколько мягким и нежным было это утверждение, будто она говорит сама с собой больше, чем со мной.

Но как я могу с этим спорить?