Любуясь творением гения, мы не только восхищаемся совершенством форм, не только размышляем о смысле каждого образа. Кроме всего прочего, мы надеемся, что оно хоть чуть-чуть приподнимет завесу над одной из самых соблазнительных тайн деятельности человека: как творит великий художник? Какие обстоятельства должны сложиться, дабы смогло родиться произведение, получающее всеобщее признание? Как связаны обыденная жизнь и творчество художника и каково их оптимальное соотношение? В этой книге я поддаюсь именно такому искушению — приоткрыть все эти захватывающие секреты; обратившись к примеру одного из гениев, попытаться проследить, какие следы жизнь оставила в его творчестве.
Рембрандт был одним из самых почитаемых живописцев своего времени. С тех пор он стал знаменитейшим художником своего века и своей страны. Возможно ли, разглядывая картины и рисунки мастера, проникнуть в суть его повседневного бытия? Позволяют ли они что-то узнать о нем самом, а также о том, как получилось, что он смог все это создать?
В XVII веке Нидерланды переживали расцвет относительно нового жанра — изображения повседневной жизни. Такие картины нередко называют «жанровой живописью».
Такой ход развития искусства — очень важен. Конечно, что-то похожее время от времени появлялось уже в Античности. Однако впервые самые обыкновенные проявления человеческой жизни: трапеза, сон, любовные или эротические свидания, музицирование, забота о детях, работа ремесленников — становятся предметом систематического изучения как предметы, достойные быть объектом изображения. Таким образом, какова бы ни была оценка действий и поведения конкретного человека, находящегося перед глазами, художник возносит хвалу окружающему его видимому миру, утверждает ценность самых обыденных поступков самых обычных людей. Господствовавшее прежде иерархическое устройство мира начинает разрушаться; мы видим, как постепенно отступает манихейский дух, деливший бытие на высокое и низкое, дух и плоть, добро и зло. Кормящая ребенка грудью мать прославляется сама по себе и не нуждается больше в отождествлении с Богоматерью.
Жанровые сцены изображают вещный мир так же, как и историческая живопись или портрет. Однако мастера исторического жанра черпают сюжеты в религиозных писаниях и в классической мифологии, в поэзии и истории. Художники же повседневности обращаются к окружающей жизни, к привычным ситуациям. По этой причине возникает особое предпочтение жанровой живописи к изображению женщин. Именно они в те времена чаще всего были ограничены сферой повседневности, в то время как мужчины могли участвовать в публичных событиях, в которых проявлялся ход Истории. При этом неверно, как случалось впоследствии, считать, что побудительным мотивом создания жанровой сцены является стремление просто показать нам обыденный мир таким, каков он есть. Эти произведения, равно как и историческая живопись, пропитаны символами и аллегориями, несут в себе нравственный посыл.
В то же время изображение повседневности соотносится с портретом, как деятельность с бытием, как существование с сущностью. Портретист стремится за случайными обстоятельствами момента разглядеть и передать глубинную суть изображаемого, в то время как жанрист сосредотачивается в первую очередь на представлении ситуаций и действий. Бывает, что эту разницу не так просто уловить, но в большинстве случаев она очевидна: акцент делается либо на субъекте действия, либо на самом действии. Промежуточное положение между двумя жанрами занимают распространенные в XVII веке в Голландии tronie («экспрессивные головы»): на них мы видим не реальных людей, а персонажей. Художника в данном случае интересует не конкретный индивидуум, а экспрессия его лица.
Итак, очевидно, что ответы на наши вопросы нужно искать в изображениях окружавшей художника обыденности. Однако тут мы сталкиваемся с препятствием: в отличие от большинства своих современников, Рембрандт не писал жанровых картин.