Разные литературные жанры не одинаково следуют провозглашаемому Мэрдок принципу приятия мира и любви к нему как условия его успешного изображения. Главное здесь — не различие между прозой и стихами и не между поэзией, драмой и эпопеей, а то, что существуют два основных способа конструирования текста, иногда их называют лирическим и нарративным. Они противостоят друг другу как единственное и множественное число. Лирический текст изображает лишь одно сознание — субъекта (поэта), которое пребывает в нескончаемом настоящем. В таком тексте не рассказывается историй, в чем-то он близок к философским текстам, осмысливающим мир. В нарративном тексте, напротив, оживает множество персонажей, каждый из них существует автономно, описывается множество ситуаций. Действие развивается во времени. Разумеется, существует большое количество сочинений, где применены и смешаны оба способа. Тем не менее сами они друг от друга явственно отделены. Так вот определению Мэрдок лучше соответствует нарративный текст, так как он неизбежно имеет своим объектом человеческий мир (описание природы само по себе не составляет повествования, тогда как оно может стать предметом лирического стихотворения) и исходит из того, что людей много и они разные.

В то же время никакого, по-видимому, значения не имеет, идет ли речь о вымышленных персонажах (либо действиях) или исторических. Многие современные авторы пишут в смешанном жанре: берут материал из реального мира, сохраняют настоящие имена людей и соблюдают последовательность событий, которую мог бы одобрить историк или журналист. Но при этом они рассматривают внутренний мир своих персонажей как романисты, пытаются выявить внутренние истоки и скрытые причины их действий.

Немного другой случай являют собой автобиография и роман. Здесь важно не то, что в одном случае воссоздаются портреты реальных людей и событий, а в другом — нет; дело в том, что в автобиографии автор сосредотачивается на себе самом, в то время как сочинитель романа как бы ставит собственную персону в скобки и обращает все свое внимание на окружающий мир. Разумеется, в стремлении понять поведение других людей человек может применить только один инструмент — опыт прожитой жизни. Тем не менее выбор индивидуумом в качестве сюжета повествования самого себя здорово способствует разрастанию утешительных и лестных для автора иллюзий, от которых Мэрдок надеялась нас освободить. Способствует — да, однако идеализация своей личности не является неизбежной. Об этом свидетельствует множество замечательных автобиографий, создатели которых, напротив, проявляют способность отстраниться от своего «я», превратить его в часть внешнего мира и подвергнуть трезвому анализу. Необходимая для творчества любовь не тождественна самолюбованию.

И тут мы подходим к таким различиям между текстами, которые лежат не в области жанра, а в области содержания. Не все книги, посвященные миру людей, демонстрируют страстное желание лучше его понять и изобразить во всем многообразии. Многие писатели опираются на изначальный эгоизм и пестуют его, распространяя при случае на группы, к которым принадлежат. Так рождается один из самых расхожих типов повествования, который Нэнси Хьюстон в своей книге «Вид, создающий мифы» называет архе-текстом: «Ты из наших. Другие — это враги» — вот архе-текст человеческого рода, архаичный и архимогущественный[42]. Он содержит в себе два противопоставления: мы и другие, с одной стороны, добро и зло согласно манихейской парадигме — с другой. Цель его — защита и укрепление собственного эгоцентризма и этноцентризма.

Бесчисленные истории, начиная с античных эпопей и вплоть до фильмов, которые мы смотрим по телевизору или в кино, вновь и вновь воспроизводят посыл, в основе которого лежит отнюдь не бескорыстная любовь к миру. Они повествуют, что именно мы — самые сильные, отважные герои, воплощение высших ценностей, а если мы потерпели поражение, то значит, мы — невинные жертвы, заслуживающие компенсации. Они повествуют, что все другие — насквозь злодеи, дикари, жестокие и ужасные, их нужно презирать и ненавидеть, поэтому в борьбе с ними все средства хороши. Разве совсем недавно нам не предлагалось согласиться с безудержным восхвалением пытки в американском телесериале «24 часа»?

Однако начиная с Античности, существовало равным образом и противоположное мнение. «Илиада» Гомера не делит мир на добрых и злых. Гегель видит в «Антигоне» Софокла самый великий шедевр всех времен, ибо эта пьеса показательным образом иллюстрирует сложность человека, являющегося субъектом и объектом трагедии. «Изначальный трагизм, — писал он, — состоит именно в том, что в такой коллизии обе стороны противоположности, взятые в отдельности, оправданны, однако достигнуть истинного положительного смысла своих целей и характеров они могут, лишь отрицая другую столь же правомерную силу и нарушая ее целостность, а потому они в такой же мере оказываются виновными именно благодаря своей нравственности»[43].

Роман в силу самих особенностей жанра призван преодолевать манихейское видение мира. Он складывался в XVII и XVIII веках, когда моральные и идеологические догматы стали подвергаться сомнению и все больше осознавалась множественность выбора и свобода личности. Диктат теологии, раз и навсегда определявшей, что есть добро и зло, рассыпался, на смену альтернативе ада и рая приходило разнообразие возможностей, открывавшихся в земной повседневной жизни читателей. Писатели стали понимать, что необязательно смотреть на вещи одинаково и не нужно навязывать мораль в конце книги. Все эти условия сделали роман самым лучшим инструментом для исследования сложности человеческой природы. Сказанное не означает, что не существует эгоцентрических и манихейских романов. Но приведенный критерий позволяет выносить мотивированное суждение о ценности произведений.