Все эти вопросы получили новое освещение в сочинениях английского философа и писателя Айрис Мэрдок, написанных с конца 1950-х до конца 70-х годов. Мэрдок вступила в полемику со своими прославленными предшественниками, прежде всего с Платоном и Кантом, но также и с Рильке. Она сформулировала собственную концепцию взаимоотношений между искусством и моралью. Программный тезис Мэрдок содержится в тексте 1959 года: «Искусство и мораль по существу [… ] одна и та же вещь. Их суть одна и та же. Общая суть того и другого — любовь. Любовь и в высшей степени трудное осознание того факта, что не я — реально. Любовь, и таким образом искусство и мораль, состоят в открытии реальности»[31]. Лаконичные фразы писательницы требуют некоторых комментариев.

Мэрдок исходит из основополагающего психологического факта человеческого эгоцентризма и эгоизма, который из него вытекает. Естественным образом мы воспринимаем себя стоящими в центре мира. Неизбежное открытие того, что внешний мир существует независимо от нас, что «я» — всего лишь затерянная в космосе крохотная песчинка, — для нас мучительно. Для спасения от страдания, причиняемого таким открытием, мы продуцируем «облако грез», рой образов, одна часть которых превозносит и утешает наше «я», в то время как другая защищает его как бы извне, путем приобщения к окружающим человека коллективным вымыслам, мифическим и религиозными сюжетам. У нас может возникать искушение препятствовать подобному воздействию, например, самопознание в большинстве случаев ведет к усилению эгоцентризма — об этом подозревали еще католические исповедники. «Мысли о вине и наказании могут становиться тончайшим инструментом изобретательного „я“»[32]. Однако практики, связанные с искусством и моралью, легко обходят все препятствия.

Ведь забота о себе — не единственная сила, которая нами движет. Нам свойственно также любопытство к окружающему миру, а говоря конкретнее — нас тянет к другим людям, без которых невозможно существовать и быть благополучным (о природе такого рода потребностей Мэрдок не слишком распространяется). Однако эти побуждения дорого нам стоят, поскольку отвлекают от собственного «я». Но в то же время они нас обогащают. И как раз одной из форм импульса, противодействующего одержимой сосредоточенности «я» на себе, является художественное творчество. Для того чтобы создать произведение искусства, нужно принять мир: сначала согласиться, что он есть и он — не я; затем проявить к нему внимание и уважение. И наконец, испытать к нему любовь, причем любовь, свободную от эгоистического желания обладать.

Мэрдок возражает против романтического образа творца, выражающего в произведении свое «я». Она постулирует, что великое искусство состоит в освобождении от своего «я», на место которого встает мир, открытый в конце концов для себя художником. В основе искусства лежит «любящее почитание реальности, которая не есть я». У хорошего романиста (сходная мысль была еще у Бахтина) персонажи несводимы к нему самому, а, напротив, способны вести себя как свободные субъекты. «Искусство не есть способ внешнего осуществления личности, а скорей постоянное продуцирование содержания из того, чем располагаешь внутри себя»[33]. Уважение к миру позволяет сдерживать свое «я».

Если произведение искусства есть свидетельство отступления на второй план «я» художника в пользу окружающего мира и других людей, к тому же оно адресует потребителю (читателю, зрителю или слушателю) призыв поступать так же, очевидно, что искусство и прекрасное не отделены от морали. Погружаясь в процесс познания мира и представляя его публике, художник совершает этический акт. Искусство и мораль «бескорыстны», как постулировал еще Кант; однако можно продвинуться еще на один шаг: и в том и в другой «корыстный» интерес к себе должен быть компенсирован интересом — даже любовью — к другим и к остальному миру. Такой подход не исключает открытий художника о себе самом, но требует, чтобы его личность подвергалась изучению и рассмотрению именно как фрагмент мира.

Неразрывно связаны оказываются не только красота и добро; в тот же процесс равным образом включается поиск истины. Коль скоро я признаю преимущество мира над собой, я делаю возможным его познание; в то же время сам поиск истины является актом морали, ибо ради его осуществления «я» должно отказаться от своих прав. Истину, к которой стремится искусство, невозможно измерить теми же инструментами, что достижения физика или даже историка, потому что художественное познание не объективируется так, как научное. Таким образом, рядом с научной истиной, основанной на опыте, должна быть поставлена интерсубъективная истина искусства, потому что только присоединение других воспринимающих произведение субъектов придает значимость образам художника. Эмпирический критерий слаб, писал Кант, он едва ли достаточен, но никакого другого в нашем распоряжении нет: «Всеобщая сообщаемость ощущения [… ] единодушия, насколько это возможно, у всех народов во все времена по поводу этого чувства»[34]. Интерсубъективную истину трудно измерить, но это не значит, что ее не существует.

Признание столь же полного существования других, как и мое собственное существование, является как актом познания (постижением истины), так и актом морального действия (осуществлением добра). Появление на свет великого произведения требует морального усилия и свидетельствует о нем. Но одновременно оно производит знание. «Литературная проза может выявить аспект мира, который не может выявить никакое другое искусство [… ]. Самая важная вещь, которую может выявить роман, — существование других людей», — пишет Айрис Мэрдок[35]. Итак, горизонтом писателя является не искренность, а истина, в поисках которой он отдает миру преимущество над собой. Художественное творчество, таким образом, обладает внутренним моральным измерением, но оно зависит не от того, адресуется ли нам так или иначе посыл добродетели, а от требования, с которым художник обращается к самому себе. Художник может не осознавать нравственного измерения, он может даже отрицать его присутствие или открыто отвергать. Любовь к миру, необходимая для создания успешного произведения, нужно отличать от того, к чему сознательно стремится автор. Его личный посыл может содержать в себе ненависть к миру или к людям. Мораль, разумеется, не нуждается в прямом формулировании на страницах произведения; с точки зрения современного читателя, даже лучше, если она не формулируется. И тем не менее она в нем содержится, и читатели, в свою очередь, могут ее понять и присвоить себе.

Конечно, можно отдавать окружающему миру предпочтение перед собой и хорошо его изучить, но не заниматься художественным творчеством. А в повседневной жизни проявления любви и стремление к истине истины перемешиваются с действиями другого порядка, как то движение к успеху за счет других и пренебрежение окружающими. Сама любовь может ослабевать, обретать оттенок собственничества. Привилегия произведения искусства состоит в том, что оно воплощает этот порыв в концентрированном виде, с силой, которой остальной жизни не хватает. Вот почему искусство — не простой источник удовольствия и не только приятное развлечение, но заслуживает уважения. «Оно отнюдь не является занимательным украшением, а являет собой поле наивысшей проницательности, свойственной человеческому роду»[36]. Литература, под таким углом зрения, есть богатейшее из искусств, так как материю его составляют слова, без которых невозможно существование человечества. Вопреки Платону, можно утверждать, что поэзия обретает не слабость, а силу из того, что является представлением, ибо если она хороша, то предполагает любовь к миру. А в этой добродетели мы нуждаемся всегда.