— Она была бы не первой. Я более чем уверен, что бедняга Аддингтон целую неделю был напуган как ребенок, после того как ты покинул Палату лордов. У тебя, Адам, определенно есть эта склонность подавлять окружающих своей волей.

— Значит, я уже злодей, не так ли? — В голосе Адама прорезалось ледяное спокойствие. Он почувствовал знакомый прилив решимости и стремительно поднялся на ноги.

— Ну, какого еще джентльмена ты знаешь, который умудрился оттолкнуть жену меньше чем за двадцать четыре часа? Я не удивлюсь, если ты больше никогда не увидишь бедняжку до конца своих дней. В такой огромной груде камней, как эта, она сможет избегать тебя годами.

Адам стиснул зубы. Вот уж будет пища для пересудов в свете!

Герцог Килдер повелевает вниманием общества, к нему прислушиваются пэры в Парламенте, он внушает трепет современникам, но собственная жена не желает иметь с ним ничего общего.

Внезапно им овладел гнев.

— Куда ты направился? — Гарри прозвучал почти обеспокоенно.

— Моя жена плохо себя чувствует, — бросил ему через плечо Адам. — Я намерен лично убедиться, что с ней всё в порядке.

— Адам! — Это было одновременно и предостережение, и вопрос. Гарри тоже вскочил.

— Я не собираюсь причинять вред этой женщине, разрази меня гром! — прорычал Адам, когда они оба вышли из кабинета и зашагали по коридору.

— Адам, — повторил Гарри тем же тоном.

Адам резко обернулся, заставив друга замереть на месте.

— Я когда-нибудь обижал женщину? — потребовал он ответа. — Отвечай, было ли такое?

— Нет, — наконец признал Гарри с легкой усмешкой.

— И не собираюсь начинать сейчас. Так что перестань смотреть на меня так, будто я иду топить щенка.

— А ты когда-нибудь топил щенков? — осведомился Гарри.

— Заткнись, Гарри.

Почему этот человек так любил его подначивать? В Лондоне нашлись бы десятки людей, которые в самых недвусмысленных выражениях объяснили бы Гарри, что злить его плохая затея.

— Неужели так необходимо беспокоить её сейчас? — Гарри продолжал следовать по пятам.

— Я не позволю выставлять себя чудовищем в собственном доме.

— Адам.

— Нет. Не смей говорить со мной этим тоном, — оборвал его Адам, сворачивая в коридор, где располагались его комнаты и покои Персефоны. — Всякий раз, когда тебе кажется, будто тебя посетило великое философское озарение относительно моей — как там выражалась твоя сестра? — «мятущейся души», ты используешь этот тон. Этого достаточно, чтобы вызвать у человека желание тебя придушить.

Он схватился за ручку двери, ведущей в гостиную Персефоны.

— Я не могу входить в покои твоей жены, — напомнил Гарри.

— Вот и славно. — Адам захлопнул дверь перед самым носом друга.

— Что ж, я буду у себя, — послышался голос Гарри с той стороны. — Ну, на тот случай, если ты всё же соберешься меня пристрелить.

Шаги Гарри затихли в конце коридора.

— Шут гороховый, — буркнул Адам.

Он огляделся. В гостиной Персефоны никого не было. Адам направился к дверям её спальни. Очевидно, сейчас он найдет её там — дрожащую, точно испуганный кролик.

Он женился на трусихе. Это было куда прискорбнее, нежели связать жизнь с пустоголовой красавицей. Если им когда-нибудь доведется явиться в свет, ей потребуется нечто большее, чем миловидное личико, дабы уцелеть под безжалостными ударами ядовитого тона.

Персефоне надо было обрести твердость духа. Ему просто придется приказать ей закалить нрав и взять себя в руки. Сам Адам научился этому еще в колыбели. Если бы он провел жизнь, предаваясь жалости к самому себе, он и сейчас оставался бы не более чем маминым «бедным мальчиком».

С холодным и решительным выражением лица Адам переступил порог спальни Персефоны. Первым делом он окинул взглядом тенистые углы — именно там обычно прячутся трусы. Однако он обнаружил её на кровати: она лежала, свернувшись клубком. Она была в платье — в том самом, в котором утром прощалась с семьей и в котором была в саду.

Должно быть, она пришла сюда прямиком из сада и мгновенно уснула. Она даже не удосужилась лечь под одеяло. В комнате, как он заметил, было довольно зябко, несмотря на едва тлеющий камин.

— Разрази меня гром! — проворчал Адам. Он шел сюда, готовый встретить трепещущую от страха жену, но вместо этого застал её спящей. Она была в крайнем изнурении — настолько, что даже не сменила дневного платья на ночное. Меньше всего ему хотелось испытывать к этой женщине сочувствие. Эмоции долой — он давно усвоил, что в любых делах им не место.

Он направился к двери, которая вела в его собственные покои, но остановился, уже положив руку на ручку. Было слишком холодно, чтобы спать без одеяла.

— Теперь я еще и в горничные записался, — пробормотал Адам, возвращаясь к кровати.

Он ухватил край покрывала с противоположной стороны. Одним рывком высвободил его и набросил на спящую Персефону.

«Завтра ночью, — пообещал он себе, — ей придется самой вспомнить о том, что нужно укрываться, ибо я не намерен снова играть роль няньки».

7.

Персефона приняла для себя несколько твердых решений. Первое — она более не проронит ни слезинки по своей прежней жизни. Она позволила себе слабость, сочтя, что чувство утраты и слезы по случаю столь резкой перемены в судьбе вполне оправданы. Однако настало время смотреть в будущее, а не в прошлое.

Утром она самым тщательным образом умылась, втайне сокрушаясь, что веки всё еще припухли после вчерашних рыданий. Оделась в простое, но весьма идущее ей утреннее платье прелестного лазоревого оттенка. Персефона давно заметила, что её глаза, обладавшие необычным ореховым цветом, принимали оттенок того наряда, который был на ней надет. Сегодня же ей хотелось, чтобы они были синими. В такие дни она всегда чувствовала себя увереннее. Когда глаза отливали зеленью, она невольно впадала в уныние, ибо это слишком живо напоминало ей о покойной матери, чьи глаза были подобны изумрудам. Карий же цвет и вовсе ей не шел.

Сегодня они будут синими.

«Синими и опухшими», — вздохнула Персефона. По крайней мере, она попыталась.

Вторым пунктом в списке её неотложных дел значилось искусство быть герцогиней Килдер. Ей предстояло стать хозяйкой замка Фалстоун, нести ответственность за слуг, меню, домашние расходы и бог знает за что еще. Персефона решительно не знала, с чего начать. Управлять скромным домом — одно, но взять в свои руки бразды правления четырехсотлетним замком со штатом прислуги размером в целую деревню — совсем иное дело.

Ничего не оставалось, как искать совета у единственной женщины на земле, способной в точности разъяснить ей её обязанности: у вдовствующей герцогини Килдер.

С трепетом в душе Персефона спустилась по лестнице и направилась в столовую для завтрака. Предстоящий разговор не сулил ей удовольствия. Ни одной новобрачной не доставит радости признание перед свекровью в собственной неопытности. Но если Персефона не желала, чтобы выбранная ею жизнь обернулась плачевным провалом, она была обязана открыться.

Сразу после того, как поймет, где именно находится.

Персефона огляделась. Она стояла в длинном узком переходе, среди каменных стен, украшенных уникальными гобеленами. Вспоминая всё, что ей довелось увидеть в замке до сих пор, она поняла, что может находиться в любой его части. Совсем не такое блестящее начало дня она воображала себе утром.

Она попыталась вернуться назад, но лишь оказалась в другом переходе — а может, в том же самом, сложно было сказать. Вероятно, через пару дней она освоится в замке. Пройдя еще два коридора, или дважды один и тот же, Персефона изменила свой прогноз на пару лет.

— Оу! — раздался испуганный возглас.

Персефона резко обернулась. Перед ней со взором, полным изумления, стояла юная горничная, лет тринадцати или четырнадцати на вид.

— Слава небесам, — выдохнула Персефона.

— Простите меня, Ваша Светлость! — Девочка присела в глубоком реверансе. — Я вовсе не желала прерывать ваши… ваши…

— Я пыталась найти столовую для завтрака.

— Но вы же на полпути к северной башне, — ответила девчушка с явным недоверием.

Персефона постаралась скрыть смущение. На губах горничной заиграла понимающая улыбка.

— Когда я только поступила сюда, я и сама плутала не раз, — промолвила она. — Замок Фалстоун ужас какой огромный.

Персефона кивнула.

— Я могу проводить вас, Ваша Светлость, — предложила горничная.

— Я не хотела бы отвлекать тебя от обязанностей… э-э… боюсь, я не знаю твоего имени.

— Фанни, Ваша Светлость. — Она снова присела. — И вы меня вовсе не отвлекаете. Если я исполняю вашу просьбу, значит, я при деле. Вы же здесь хозяйка, как-никак.

— Справедливо, — Персефона улыбнулась с легкой иронией.

— Прошу за мной, Ваша Светлость, — сказала Фанни и проворно зашагала в обратном направлении.

Персефона следовала за ней по пятам. Спустя пару минут переход вывел их в более широкий коридор.

— Это кажется мне смутно знакомым, — прошептала Персефона, разглядывая дубовые панели и готические окна.

Коридор заканчивался у площадки второго этажа, откуда широкая лестница вела вниз, в вестибюль с его великолепными веерными сводами. Над тяжелыми дубовыми дверями висело длинное алое знамя с семейным гербом, который Персефона заприметила еще по прибытии.

У Ланкастеров не было ни родового герба, ни девиза, ни тех сотен иных вещей, что ставили такие семейства, как Бойс, неизмеримо выше остального общества. У рода Бойс была История. Они воплощали в себе столетия собственного бытия. Вне всякого сомнения, Бойсы существовали еще задолго до составления «Книги Страшного суда». Предки же Ланкастеров не прослеживались далее четырех или пяти поколений.

— Я здесь чужая, — едва слышно прошептала Персефона сама себе.

— Сюда, Ваша Светлость, — позвала Фанни.

Они миновали двери столовой, где проходил свадебный завтрак, и Фанни остановилась у следующей двери, жестом приглашая Персефону войти.

— Комната для завтрака, — проговорила она вполголоса, точно выдавая великую тайну.

— Благодарю тебя, Фанни.

Девочка поклонилась и быстро исчезла в коридоре. Персефона глубоко вздохнула, собираясь с духом, и вошла.

— Объясни Гарри перед отъездом, что ты уезжаешь вовсе не потому, что я тебя принудил, — донесся до неё голос Адама.

Он сидел за круглым столом и обращался к матери, которая взирала на него с явной материнской тревогой. Адам говорил, не выпуская из рук газеты, лист был опущен лишь настолько, чтобы открыть левую половину его лица. Персефона вспомнила тот мимолетный взгляд, которым она удостоилась в утро свадьбы, и шрамы на правой стороне его лица. Ей стало любопытно: неужели он намеренно скрывает их?

Адам продолжал:

— Гарри, кажется, вообразил, будто я выживаю каждого гостя, размахивая косой и горящим факелом.

— Истинный кровожадный мятежник в одном лице, вот кто ты есть, — голос Гарри заставил Персефону обернуться. Он сидел поодаль от Адама. — Тебе право слово стоит подумать о том, чтобы пустить в ход вилы, когда ты…

В этот миг Гарри поднял глаза и заметил Персефону. Он стремительно вскочил, приветствуя её. Персефона перевела взгляд на Адама. Он тоже поднялся, но даже не посмотрел в её сторону, сосредоточенно изучая что-то за окном.

— Персефона! — воскликнула вдовствующая герцогиня, поспешив к дверям. Свекровь очень быстро перешла на имена, хотя сама Персефона не могла заставить себя даже в мыслях назвать её «Гарриет». — Хорошо ли ты себя чувствуешь нынешним утром?

Персефона кивнула, чувствуя, как краска заливает щеки. Она живо вспомнила вчерашнюю встречу: покрасневшие глаза, испачканное грязью платье и невообразимые складки на подоле.

— Садись завтракать, дорогая, — распорядилась вдовствующая герцогиня. — Яичницу? Почки?

— Да, будьте добры. — Она ничего не ела со вчерашнего утра и была голодна как волк.

— Гарри, не будешь ли ты так любезен…

— Я сам положу ей, мама, — перебил Адам, и голос его не звучал радостно.

— Я могу и сама… — начала было протестовать Персефона.

Но Адам уже отвернулся к буфету и накладывал еду на тарелку.

Персефона заняла первое же свободное место. Перед ней поставили изящную фарфоровую тарелку.

— Благодарю тебя, Адам, — почти шепотом произнесла она.

Он взял свою газету, лежавшую на столе по левую руку от неё. Выходило, что она выбрала стул подле него. Персефона взглянула на супруга с робкой улыбкой, не зная, следует ли ей извиниться или же радоваться такой близости. Газета в руках Адама жалобно хрустнула в его напряженном кулаке. Он сидел вполоборота, но Персефона отчетливо видела недовольство, застывшее на его лице.

— Прости, — сказала она, приподнимаясь. — Я пересяду.

— Сиди, — велел Адам, не глядя на неё.

Персефона мгновенно повиновалась.

— Быть может, тебе стоит перейти на другую сторону, дорогая? — подала голос свекровь.

Его правая сторона! Персефона готова была провалиться сквозь землю. Она и прежде подозревала, что Адам тяготится своими шрамами. Ему было неприятно, что она сидит справа от него.

Персефона вновь поднялась, забирая тарелку.

— Сиди, — повторил Адам уже с явным нетерпением.

Персефона замерла, готовая сесть, но слова вдовствующей герцогини снова остановили её.

— Я уверена, она не будет возражать, — обратилась та к сыну. — Это ведь не так уж много, мой бедный…

— Я пересяду. — Адам схватил свою тарелку и обошел стол, заняв место на самом дальнем конце от того, где сидел прежде.