— Я полагал, ты не станешь плакать, — раздался мужской голос совсем близко.

В своем горе она совершенно забыла об Адаме.

— Артемида сейчас тоже плачет, я в этом уверена, — Персефона смахнула влажные дорожки с глаз.

— К чему же тогда было давать обещание? — По голосу Адама она догадалась, что он закатил глаза, хотя и не обернулась к нему.

— Чтобы облегчить её боль, — ответила Персефона. — Если бы сестра знала, что я плачу, это разбило бы ей сердце.

— Но ты-то знаешь, что она плачет, — заметил Адам, по-прежнему стоя у неё за спиной. Персефона не помнила, когда в последний раз вела беседу в столь странном положении.

— Я знаю её лучше, чем она меня.

— Ах, ну разумеется. «Самая лучшая мама».

Зачем только Артемида это сказала? Персефона могла вынести любую муку, но не напоминание о том, что её разлучили с девочкой, которую она считала собственной дочерью. Она растила её с первого дня жизни. Они никогда не расставались.

Внезапно вся тяжесть содеянного — её согласия на предложение Адама — обрушилась на неё. Она пошла на это почти исключительно ради блага семьи. Но лишь сейчас до неё дошел истинный смысл этой жертвы: она должна их отпустить. Она оставила Артемиду.

Слезы хлынули с пугающей быстротой.

— Я потеряла свое дитя, — сорвался с её губ мучительный шепот.

Персефона понимала: если она не обуздает чувства в это мгновение, её захлестнут рыдания. Но для этого ей нужно было остаться одной, вдали от опустевшей дороги и холодных стен замка.

Она обернулась к Адаму, намереваясь пробормотать извинения и просить дозволения удалиться, прежде чем сбежать. Но его и след простыл. В своем смятении она не услышала, как он ушел. Он не проронил ни слова на прощание.

Горло сжало от немого крика. Отчаянно не желая позорить себя перед слугами, которые то и дело сновали возле замка, и понимая, что не успеет добежать до своей комнаты — ей все еще было трудно ее найти, — Персефона бросилась прочь. Она бежала так быстро, как только позволяли ноги, сквозь разрыв в живой изгороди, в самую глубь парадных садов.

Она петляла по тропинкам, пока дыхание не перехватило, а силы не иссякли. В укромном уголке, среди кустов, которые весной наверняка будут усыпаны цветами, она нашла небольшую каменную скамью. Персефона опустилась на неё, закрыла лицо руками и сделала то, чего не позволяла себе со дня смерти матери. Она зарыдала так горько и неистово, словно сердце её действительно готово было разорваться в груди.

***

Очнувшись, Персефона в первое мгновение не могла понять, где находится. Она заставила себя открыть глаза, хотя их немилосердно жгло. Каменную скамью, на которой она лежала, свернувшись калачиком, окружали живые изгороди и густые заросли. Было зябко.

Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в её затуманенном сознании, восстанавливая события утра. Семья уехала. Она в отчаянии искала прибежища в саду.

«Должно быть, я уснула», — подумала Персефона. Когда она начала выпрямляться, суставы отозвались протестующей болью. Ей отчаянно хотелось снова закрыть глаза, они ныли и пульсировали, как и голова. Она совсем забыла, каким изнуряющим может быть состояние после долгого и бурного плача.

Персефона глубоко вздохнула, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь: легкий холод пробирался даже сквозь пелиссу. Должно быть, она устала куда сильнее, чем полагала, раз сумела уснуть на каменной скамье. Впрочем, в последнее время ей редко удавалось выспаться, а прошлая ночь и вовсе выдалась бессонной.

Она ждала Адама — ведь это была их брачная ночь. Час шел за часом, но он так и не явился. Не зашел даже для того, чтобы просто пожелать ей доброй ночи. Она надеялась, что он хотя бы на это найдет в себе силы.

Персефона просидела в своей спальне до тех пор, пока часы не пробили час ночи. Из-под двери, ведущей в спальню Адама, пробивался мерцающий свет. И всё же она ждала. В конце концов свет погас, и в доме воцарилась тишина. Сидя у окна, она не сводила взгляда с его двери. Когда часы пробили два, она наконец легла в постель, чувствуя себя совершенно отвергнутой и бесконечно одинокой.

— Ты не из тех, кто сдается, Персефона Ифигения Ла... Бойс, — строго сказала она себе. — Для этого просто нужно время. Расправив плечи, Персефона поднялась, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в висках. — И больше никаких слез, — приказала она своему отражению в мыслях.

В своей семье Персефона всегда была неисправимой оптимисткой. С ранних лет она верила, что в любой беде есть проблеск надежды. Они потеряли мать, но обрели Артемиду. Братья ушли в море, но стали сильными и уверенными в себе — куда более, чем если бы остались дома. Она вышла замуж за совершенного незнакомца, который, казалось, и знать её не желал, но... но... Но, как она сурово напомнила себе, теперь у неё был собственный дом и надежда, что со временем Адам станет ей хотя бы другом, а быть может — когда-нибудь — и добрым мужем.

Поднявшись с тем достоинством, какое только позволяли затекшие конечности, Персефона отряхнула юбки, с горечью заметив, в какой беспорядок пришел её наряд. Она укоризненно покачала головой:

— И я еще удивляюсь, почему муж не ищет моего общества.

Немного больше внимания к своему облику и попытка стать привлекательной явно не могли повредить делу.

Персефона двинулась по садовой тропе, сосредоточенно развивая эту мысль. Что еще она могла предпринять, чтобы изменить положение? Ей никогда не узнать Адама, если они не будут разговаривать. Сам он явно не спешил делать первый шаг. Персефона никогда не отличалась излишней смелостью, но она по крайней мере знала, как поддержать беседу.

Спустя несколько минут блужданий и пары неверных поворотов, Персефона наконец добралась до входа в сад. Оказалось, она проспала дольше, чем думала. Небо уже подернулось сумерками, а воздух стал ощутимо холоднее.

Сгорая от стыда за свой помятый вид, Персефона поднялась по каменным ступеням к парадным дверям замка Фалстоун. Дверь распахнулась еще до того, как она успела постучать.

— Ваша Светлость, — произнес дворецкий Бартон. Его лицо не выразило ни малейшей тени удивления при виде её облика.

— Благодарю вас, Бартон, — ответила Персефона со слабой улыбкой. Сил на любезности почти не осталось.

Она пересекла просторный вестибюль, всё еще подавленная его величием.

«Мне никогда не стать здесь своей», — уныло подумала она.

Куда делась та решительная герцогиня, которой она вообразила себя в саду? Усталость, казалось, лишила её всякой воли. Голова пульсировала при каждом шаге, глаза снова жгло, а ноги подкашивались.

Персефона начала подниматься по широкой лестнице, мечтая лишь о том, чтобы прилечь хотя бы на несколько минут. На площадке второго этажа она столкнулась лицом к лицу с матерью Адама.

— Добрый ве... — приветствие вдовствующей герцогини оборвалось на полуслове. — Хорошо ли ты себя чувствуешь, дитя мое?

— Я лишь немного утомилась.

— Разумеется, — с сочувствием отозвалась та. — Вчерашний день был долгим и утомительным.

Персефона кивнула.

— Не беспокойся об ужине, дорогая, — распорядилась вдовствующая герцогиня. — Я велю прислать поднос в твою комнату. Отдыхай.

— Благодарю вас.

Со слабой улыбкой она прошла мимо свекрови. Ей пришлось лишь раз ошибиться дверью, прежде чем она нашла свою комнату. Она даже не стала звонить горничной, чтобы та помогла ей раздеться, а просто упала на кровать прямо в платье.

Слезы снова подступили к глазам, но Персефона заставила их отступить. С неё довольно. Она выплакала всё. Отдохнув за ночь, она найдет в себе силы встретить будущее.

6.

— Я же велел тебе собирать вещи и проваливать, — проворчал Адам, когда Гарри неспешной походкой вошел в кабинет.

— Ты также обещал сегодня вызвать меня на дуэль, — парировал Гарри. — Но так и не вызвал. Я всегда знал, что ты меня боишься.

— Я решил, что пристрелю тебя прямо в постели. — Адам уставился на стеклянные двери, ведущие в сад, хотя в этой почти безлунной ночи разглядеть что-либо было трудно. — Ступай спать и дай мне спокойно зарядить пистолеты.

— Твоя матушка обмолвилась, что новая герцогиня сегодня вечером плохо себя чувствует, — Гарри, как обычно, был совершенно нечувствителен к угрозам. — Есть соображения, что именно она имела в виду?

Он явно полагал, что Адам знает точный ответ. И Адам действительно догадывался.

Утром он добрую четверть часа простоял у этих самых дверей, глядя на садовую нишу за живой изгородью, где Персефона сидела, закрыв лицо руками. Он видел, что она плачет. И это его задело. Весьма сильно, если уж быть честным.

Всего сутки этого злополучного брака, а его жена уже рыдает в дальнем углу сада. Наблюдая за её слезным прощанием с родными, добрая половина слуг наверняка уверилась, что он некое чудовище, удерживающий прекрасную девушку против воли. А эта младшая сестренка — как её там? Архипелаг или какой-то иной вздор в том же духе — и вовсе едва не превратилась в лужицу слез прямо на парадной лужайке.

— «Самая лучшая мама», — пробормотал Адам себе под нос.

— Что ты сказал? — переспросил Гарри.

— Ничего.

Можно было подумать, что он женился на матери этой девчонки, а саму её отправил в сиротский приют.

— Старый Джеб Хэндли говорит, что зима в этом году будет ранней, — Гарри внезапно сменил тему. — И что до Рождества навалит фута два снега.

— Хм, — только и ответил Адам, несмотря на легендарный дар старика Джеба предсказывать погоду. Этому человеку шел восьмой десяток, и последние лет шестьдесят пять он ни разу не ошибся. — Двух футов снега должно быть достаточно, чтобы ты не смог до меня доехать.

— Я родился и вырос в Нортумберленде, — фыркнул Гарри.

— Что ж, быть может, навалит все десять, и ты никогда не вернешься. — Адам отошел от дверей и направился к своему креслу у камина.

Гарри ухмыльнулся:

— Не тревожься, Адам. Если тебе очень повезет, эти десять футов выпадут еще до моего отъезда.

— Тогда я уж точно пристрелю тебя во сне.

— Я прямо-таки трепещу. — Было очевидно, что Гарри и не думал пугаться.

— И правильно делаешь. — Адам одарил его свирепым взглядом.

— Так почему твоя молодая жена не вышла к обеду? — Гарри небрежно принялся изучать свои ногти.

— Матушка сказала, что ей нездоровится. — Адам вложил в свой голос всё доступное ему безразличие.

— К чаю она тоже не спустилась?

— Её не было дома.

— А второй завтрак?

— Гарри.

— Ближе к полудню?

— Гарри.

— Рано поутру?

— Ты слишком пристально за ней следишь, — Адам вскинул бровь.

— Не уходи от ответа, — осадил его Гарри. — Это твоя дурная привычка, знаешь ли.

— Разбивать чужие носы — тоже моя привычка.

— Ты уже проделывал это, Адам. Когда нам было по пятнадцать.

— Значит, теперь я тебе его выправлю.

— И это ты уже делал. В шестнадцать.

— Напомни-ка, почему ты всё еще здесь? — Адам откинулся на спинку кресла и уставился на огонь.

Гарри пожал плечами:

— Кто-то же должен сразить дракона.

— И дракон — это я? — сухо осведомился Адам.

— Дракон. Лев. Огр. Выбирай на свой вкус.

— Я не огр.

— Ты убедил в обратном слишком многих.

— Идиоты.

— Она не первая, кто решил от тебя спрятаться.

— Она? Ты имеешь в виду Персефону?

— Уж точно не твою матушку, — отозвался Гарри. — Ты мог бы пристрелить человека прямо в гостиной, а она бы только снисходительно улыбнулась и сказала: «Мой…»

— «…бедный мальчик», — закончил Адам в унисон с ним. — Она будет называть меня так и в восемьдесят лет.

— К тому времени, как тебе стукнет восемьдесят, она уже умрет.

— Заткнись, Гарри.

— Так ты пригласишь клан Ланкастеров на Рождество? — спросил Гарри.

С чего это он вдруг так увлекся непредсказуемой сменой тем?

— Нас завалит футами снега, помнишь? — Адам положил ноги на скамеечку.

— Так позови их пораньше, — Гарри, казалось, был в восторге от этой затеи. — И тогда нас всех уютно занесет снегом в одном доме.

— Я не потерплю полчищ людей, разгуливающих по моему замку. — Адам напрягся при одной мысли о взглядах, шепотках, шуме и хаосе. Он предпочитал тишину и предсказуемость. Хватит с него и Гарри.

— Даже ради жены? Я уверен, она была бы…

— Я не чудовище, которое держит её в плену и заставляет оставаться здесь против воли.

— Я знаю это, Адам, — мягко сказал Гарри.

— Она сама согласилась выйти за меня.

— Да, но без учета тех весьма хитроумных приписок к письмам, что мы сочинили вчера вечером, — заметил Гарри. — Не уверен, что она до конца осознала…

— Ты полагаешь, я уже сделал её несчастной? — Адам пронзил друга неодобрительным взглядом.

— Я этого не говорил, — Гарри примирительно поднял руки. — Лишь то, что прощание далось ей нелегко. Тебе следовало настоять на том, чтобы её родные остались подольше.

— Я их не выгонял.

— Но ты и не просил их остаться.

— Они сами решили уехать, — отрезал Адам.

— И это всё? Весь твой интерес к происходящему?

— К какому «происходящему»?

— «К какому происходящему»? — эхом отозвался Гарри с нескрываемым изумлением. — Ты женат всего один день, а твоя жена уже заперлась в своих покоях.

— Я никуда её не загонял, — рявкнул Адам, его челюсти и плечи напряглись. — Ей просто нездоровится.

Гарри закатил глаза.

— Ты мне не веришь? — спросил Адам. — Думаешь, она сидит в своей комнате и дрожит в каком-нибудь углу?