— Я его сломал, — поправил Адам.

— А то, как ты покинул Палату Лордов в самый разгар речи Аддингтона?

— Человек нес несусветную чушь, — буркнул Адам.

— Этот «человек» был премьер-министром, — напомнил Гарри.

Адам лишь пожал плечами. После его внезапного ухода из Палаты, газеты еще несколько недель смаковали этот скандал. Но это того стоило.

— И после этого ты удивляешься, почему Джоунс ждет худшего всякий раз, когда ты в дурном расположении духа, — губы Гарри тронула ироничная усмешка.

— Переживет.

— Мне даже неловко спрашивать... — начал было Гарри.

— Тогда не спрашивай, — перебил его Адам.

Но Гарри, как всегда, пропустил предупреждение мимо ушей:

— Почему ты выставил его вон на этот раз?

— Судя по всему, он лишился рассудка.

— Вот как?

— Почему тебя это так занимает, черт возьми?

— Ты неисчерпаемый источник загадок, — парировал Гарри.

— Позволь узнать, что именно заставило тебя усомниться в умственных способностях управляющего?

— Он дал мне совет...

— О, — Гарри понимающе покачал головой.

— ...который оказался поразительно глупым, — закончил Адам.

— Столь же глупым, как сидеть в библиотеке с приятелем в собственную первую брачную ночь? — В глазах Гарри блеснула лукавая искра. — Ибо это, Адам, уровень идиотизма, далеко выходящий за рамки обычного скудоумия.

Адам плотно сжал челюсти. Он волен проводить свою брачную ночь там, где ему заблагорассудится.

— Я выстоял в церкви, вынес свадебный завтрак и пережил бесконечный обед в обществе целого выводка моих новых своячниц.

— Они на тебя глазели? — спросил Гарри, ничуть не смущенный ледяным взглядом, которым пронзил его друг. — Их можно понять, знаешь ли. Учитывая, что их никто не предупредил.

— Мне следовало написать им письмо? — Адам не скрывал сарказма. — Полагаю, в брачное предложение нужно было добавить постскриптум: «К слову, мое лицо изуродовано, и вам придется лицезреть это изо дня в день до конца своих дней. Надеюсь, сие обстоятельство вас не смутит».

— Пожалуй, не в таких выражениях, — у Гарри хватило дерзости произнести это едва ли не со смехом. — Я имел в виду скорее нечто вроде: «Должен упомянуть, что я частенько бываю не в духе и, по всей видимости, буду срываться на вас по всяким пустякам. И было бы куда лучше, если бы вы приехали в Фалстоун на день-другой раньше, дабы хорошенько разглядеть меня, прежде чем всё это станет бесповоротным». Знаешь, это была бы весьма здравая мысль.

— Может, мне еще следовало заказать миниатюру для нее?

Гарри кивнул:

— Непременно. В правый профиль. А в придачу составить список всех циркулирующих о тебе слухов, пометив, какие из них правдивы, а какие преувеличены, какие ложны, но правдоподобны, а какие — сущий вздор.

Губы Адама едва заметно дрогнули в улыбке.

— Боюсь, найдется немного слухов, которые можно назвать «сущим вздором».

— Она должна была знать это заранее, — наставительно произнес Гарри. — Так было бы честно.

— Могу тебя заверить, она тоже не была со мной откровенна.

— Неужели? — оживился Гарри. — Забыла упомянуть о чем-то важном? О тайном муже? О лишней конечности?

— Ее зовут Персефона, — Адам произнес это имя со всем причитающимся весом. К его удовлетворению, Гарри выглядел ошарашенным. — Мужчина имеет право знать такие вещи о своей будущей жене. Персефона Ифигения. Какая несусветная глупость наречь так ребенка!

— И ты коротаешь брачную ночь в кресле, потому что у родителей твоей супруги оказались слишком специфические вкусы в выборе имен? — Гарри недоверчиво покачал головой. — Начинаю подозревать, что Аддингтон — не единственный джентльмен в Англии тугой на соображение.

Адаму не понравился этот намек.

— В этой комнате хранятся мои пистолеты, имей в виду.

— Я что, похож на труса? — последовал дерзкий ответ.

Угрозы Адама никогда не производили на Гарри должного впечатления. Невыносимо.

— Мне довелось вкратце побеседовать с твоей новоиспеченной супругой, Адам. Она очаровательна. Быть может, излишне тиха, но это и понятно, учитывая, какой переворот произошел в ее жизни. Признаюсь честно, я ожидал увидеть кого-то... скажем так, не первой свежести и с лицом унылым, как дождливый вторник.

— Я тоже, — проворчал Адам.

— Но она прелестное создание, — продолжал Гарри. — Молода и весьма недурна собой...

Он внезапно осекся и внимательно посмотрел на друга. Адам ответил ему свирепым взглядом, вызывая того на очередной философский комментарий. И Гарри, верный себе, не заставил себя ждать:

— Ты ожидал увидеть отчаявшееся существо, дурнушку, не способную вызвать и тени интереса. А вместо этого невеста оказалась более чем миловидной. — Гарри покачал головой. — Полагаю, это не совсем то, на что ты рассчитывал.

Адам отвернулся к камину, плотно сжав губы. Он не удостоит этот выпад ответом. Его женитьба — это его личное дело, и ничье больше.

— Итак, из-за того, что она молода, красива и, кажется, наделена добрым нравом, бедная девочка сидит наверху в одиночестве, гадая, чем она провинилась, а ты здесь предаешься мрачным думам. Адам, ты просто набитый дурак.

— За такие слова мне следовало бы вызвать тебя на дуэль.

— Вызывай, — отозвался Гарри. — Но только не сегодня. Я чертовски устал.— Он поднялся на ноги. — Потребуй сатисфакции завтра, будь так добр. К слову, я, вероятнее всего, выберу пистолеты. Уж очень хочется воочию узреть этот твой хваленый трюк с выбиванием оружия из рук.

— Мне следовало бы засадить тебя в подземелье, — проворчал Адам, когда Гарри направился к выходу.

— Именно так и поступи, — согласился тот, уже стоя в дверях. — Какой смысл владеть подземельем, если в нем никто никогда не томится?

— Вели собрать вещи и убирайся на рассвете, — потребовал Адам, хотя приказ его прозвучал довольно вяло.

— И что же, теперь я должен уйти отсюда понурым и побежденным? — Гарри обернулся на пороге. — Боюсь, эта роль удастся мне куда хуже, чем Джоунсу.

— Не паясничай.

Гарри улыбнулся:

— Доброй ночи, Адам.

— Доброй ночи. — Самонадеянный наглец.

— И еще, Адам…

— Ну что еще? — огрызнулся тот.

— Дай бедняжке шанс, — произнес Гарри. — Не ее вина, что она оказалась пределом мечтаний любого мужчины. Полагаю, она даже сумеет стать порядочной мегерой, если ты ее об этом очень попросишь.

В ответ Адам запустил в него книгой.

Хохот Гарри еще долго эхом отдавался в пустом коридоре, пока он шел к комнате, которую неизменно занимал во время своих визитов.

— Ума не приложу, зачем я продолжаю его приглашать, — пробормотал Адам.

У Гарри была раздражающая привычка совать нос в дела Адама. Его ничуть не отталкивала внешность друга, и он лишь посмеивался над любыми угрозами в свой адрес. Более того, он был именно тем типом джентльмена, которых Адам обычно избегал: непринужденный в обществе, хорош собой, уверен в себе. Будь он при этом еще и дураком, Адам бы его презирал. А так — он и сам не понимал, почему до сих пор не питает к нему неприязни.

Однако сегодня Гарри задел его за живое. Адам поймал себя на том, что думает о Персефоне — какое нелепое имя. Вероятно, она и впрямь гадает, куда он запропастился. Хотя, скорее всего, она лишь рада, что избавлена от его общества. У него уж точно не было намерения навязывать ей себя.

Адам с трудом поднялся из кресла. Приходилось признать — он устал. И перспектива провести остаток ночи в кресле, каким бы удобным оно ни было, более не прельщала его. Он тихо вышел из библиотеки и поднялся по лестнице, мимо гобеленов, старинного оружия и столиков с памятными вещицами, накопленными поколениями Бойсов.

Камердинера он отослал сразу же, предпочтя самостоятельно избавиться от свадебного облачения. В этот момент парадная одежда казалась ему почти удушающей.

«Джоунсу следовало соображать лучше», — в сотый раз за день подумал он. Адам предельно ясно изложил свои требования. Ему нужна была та, кто отчаянно нуждается в деньгах. Та, у кого нет иных перспектив. Та, кто будет благодарна судьбе даже за мужа-чудовище.

А Джоунс выбрал Персефону Ифигению Ланкастер.

Адам негромко выругался. Так он «насолил» мистеру Гордону Хьюитту... Молодая и хорошенькая жена не захочет иметь с Адамом ничего общего.

Глаза его невольно остановились на двери, соединяющей его спальню с покоями новой герцогини.

«Звучит так, будто вы кого-то убили....»

При воспоминании о ее словах Адам почти улыбнулся. Он сразу понял о чем она говорит — что его фамилия была созвучна со словом «киллер». Она и впрямь вызывало подобные мысли, хотя прежде никто не осмеливался сказать ему об этом в лицо.

Вдобавок ко всему, девушка оказалась умна. Умна, остроумна и прекрасна. И теперь они были связаны друг с другом навеки.

5.

— Я не хочу уезжать!

Персефона узнала полный муки голос Артемиды, и сердце её болезненно сжалось. Она обернулась к массивным дубовым дверям замка Фалстоун: там Афина тщетно пыталась силой усадить младшую сестру в ожидающий экипаж.

— Позволь, я поговорю с ней, — Персефона мягко отстранила Афину и взяла крохотную ладошку восьмилетней девочки в свою. — Давай немного пройдемся.

Артемида шмыгнула носом и кивнула. Персефона повела её вниз по каменным ступеням к гравиевой дорожке. Отец, казалось, всё понял без слов и велел кучеру повременить. Сестры сошли с тропы на мягкую траву, окружавшую парадные сады. Когда они удалились достаточно далеко, чтобы их не могли видеть из экипажа, Персефона опустилась на колени прямо на землю , не заботясь о том, что может безнадежно испортить наряд, подаренный ей супругом, и заглянула девочке в глаза.

— О, милая моя, — она коснулась лица сестры. — Ты плачешь.

— Он не может заставить тебя остаться здесь! — Артемида в отчаянии бросилась Персефоне на шею.

Под этим «он» малютка, без сомнения, подразумевала Адама. Ребенку было не по силам осознать, почему сестра, ставшая ей почти матерью, должна навсегда покинуть родной дом. В горле у Персефоны встал горький ком. Она крепко прижала к себе девочку, быть может, чуть сильнее, чем следовало.

— Никто не неволит меня, драгоценная моя, — Персефона изо всех сил старалась, чтобы голос её не дрогнул. — Теперь замок Фалстоун — мой дом. Но я обещаю писать тебе письма и, быть может, под сургучную печать буду вкладывать золотую гинею [3]. — Эта хитрость не заставила Артемиду разжать объятия. — Мы будем навещать друг друга. Ты приедешь ко мне, и мы вместе исследуем этот замок.

[3] В прошлые века сургучная печать сама по себе служила защитой от вскрытия и подтверждением авторства. Если же автор вкладывал под сургуч настоящую золотую монету (особенно гинею — главную золотую монету Великобритании XVII–XIX веков), это означало: Высочайший статус послания. Документ имеет исключительную важность. Финансовую гарантию. Письмо могло содержать секретный приказ, вексель или завещание, а монета выступала залогом того, что обязательства будут выполнены.

— Он не позволит, — упрямо буркнула Артемида.

— Разумеется, позволит. Нас ждут великие приключения. Быть может, здесь найдется комната в высокой башне, где мы будем сочинять чудесные сказки, как делали это дома.

— Обещаешь? — Артемида икнула, сдерживая рыдания.

— Обещаю.

— Но кто же станет заботиться обо мне, когда тебя не будет рядом? — Девочка отстранилась и вытерла щеки тыльной стороной ладони.

— Полагаю, папа наймет гувернантку для тебя и Дафны, — Персефона старалась говорить ободряюще. Теперь отец мог себе это позволить, и она молилась лишь о том, чтобы он об этом не забыл. — А когда вы будете в Лондоне, у Афины появится достойная компаньонка.

— И ты навестишь нас там?

— Непременно.

Едва слышный шорох заставил Персефону обернуться. Поодаль стоял Адам. Он наблюдал за ними с выражением глубокой задумчивости, в которой, однако, сквозило то самое усталое нетерпение, что не сходило с его лица весь вчерашний день. Персефона заставила себя вновь сосредоточиться на сестре: девочке сейчас было нужнее её тепло.

— Персефона? — позвала Артемида.

— Да, милая?

Девочка протянула руку и коснулась её щеки — жест, привычный ей с младенчества, словно ей жизненно необходим был этот телесный контакт.

— А кто же станет заботиться о тебе?

Ком в горле увеличился десятикратно, к глазам подступили жгучие слезы. Персефона вновь привлекла Артемиду к себе и крепко обняла.

— Будешь ли ты счастлива, даже если нас нет рядом? — спросила малышка, уткнувшись лицом в плечо сестры.

— Разве ты когда-нибудь видела меня несчастной? — ответила вопросом на вопрос Персефона.

В ответ сестра прижалась к ней еще сильнее.

— Тогда и я буду счастлива, — решительно провозгласила Артемида. Она отстранилась, и её личико приняло столь суровый вид, что это казалось почти комичным. — Но если я не уеду сейчас, то снова расплачусь, а я больше не хочу.

— Давай пообещаем друг другу не плакать, — предложила Персефона.

Артемида кивнула, закусив всё еще дрожащую губу.

— До скорой встречи, — сказала Персефона. — Слушайся папу.

— Обещаю.

— Я люблю тебя, сокровище мое.

— И я люблю тебя, Персефона, — голос девочки всё же предательски дрогнул. — Ты... ты самая лучшая мама, какая у меня когда-либо была.

Она в последний раз обвила руками шею сестры, а затем внезапно отпрянула и бросилась к экипажу. Персефона медленно поднялась и пошла следом. Остановившись на краю лужайки, она махала рукой до тех пор, пока карета не скрылась под аркой внутренней стены. И лишь когда семья исчезла из виду, Персефона позволила одинокой слезе скатиться по щеке, а за ней — и другой.