— Ты даже не представляешь, — пробормотал он.

Путь обратно в замок был вынужденно медленным. Ноющая нога Персефоны затрудняла движение, хотя она не жалела, что отвела Лайнуса в свой сад — ту часть Фалстоуна, которая казалась ей наиболее «ее». Она хотела, чтобы Лайнус видел ее счастливой. Быть может, он передаст это остальным членам семьи — их письма в последнее время намекали на беспокойство о ней.

Их неспешный шаг дал Персефоне время поразмыслить над внезапной переменой в Адаме. У нее не было причин жаловаться. Ей нравилась эта неожиданная игривая сторона его натуры, но она сбивала ее с толку. Если бы она понимала, что вызвало эти перемены, ей было бы легче.

Они дошли до парадного крыльца Фалстоуна, и Персефона осознала, что перегрузила свое измученное тело сильнее, чем следовало. При поддержке мужа и брата она поднялась к входной двери.

— Пожалуй, мне пора отдохнуть, — она с замиранием сердца посмотрела на парадную лестницу. — Иначе я не переживу завтрашний бал.

— Тогда позволь пожелать тебе доброй ночи, сестрица, — Лайнус поцеловал ее в щеку — это был его привычный жест, тот самый, что Персефона получала каждый вечер перед сном на протяжении шести лет между смертью матери и отъездом Лайнуса на флот. Это мгновенно выбило ее из колеи.

— Как же я скучала по тебе, Лайнус, — прошептала она, и голос ее сорвался от слез.

— Ну, только не плачь, Персефона, — усмехнулся Лайнус. — Твой муж уже подозревает меня в злонамеренных побуждениях.

Она улыбнулась.

— Я бы не хотела, чтобы Адам посадил тебя в клетку.

— Я бы тоже этого не хотел.

— Если вы закончили со своими сентиментальными прощаниями, полагаю, Персефоне нужен отдых, — сказал Адам.

Лайнус поклонился им обоим и направился вверх по лестнице, без сомнения, в свои покои.

Горничная выскользнула из дверей, ведущих в большой холл, стараясь плотно прикрыть за собой дверь, не дав ни малейшего шанса заглянуть внутрь. Персефона замечала подобное поведение у всех слуг.

— Вся прислуга сегодня ведет себя очень скрытно.

— Им приказано хранить секреты, — ответил Адам. — Твой бальный зал должен стать сюрпризом.

— Мой бальный зал?

— Уж точно не мой. Если бы это зависело от меня, здесь не было бы никаких украшений, а в углу подавали бы лишь ужасно разбавленный чай из щербатых чашек.

Персефона тихо рассмеялась.

— Никто бы сюда больше не вернулся.

— Вот именно.

Она мгновенно почувствовала неловкость. Адам никак не мог ждать с нетерпением ни бала, ни гостей, которых тот привлек бы.

— Если ты на самом деле предпочел бы, чтобы мы не…

— Не вздумай вкладывать мне в уста слова, которых я не говорил, — мягко одернул ее Адам.

— Я не хочу, чтобы ты был несчастлив, Адам, — она редко была столь искренна в своем пожелании.

— Если завтра ты будешь чувствовать себя слишком плохо, чтобы присутствовать, и мне придется разбираться со всем этим в одиночку, я, вне всякого сомнения, буду несчастлив.

Персефона кивнула, но не ответила. Она быстро посмотрела на возвышающуюся перед ней лестницу. Она простояла на ногах гораздо дольше, чем следовало, и нога громко протестовала.

— Думаю, — сказал Адам, легко подхватывая ее на руки, — что Джебу следовало вырезать тебе костыли. Трость кажется совершенно бесполезной.

— Только посмей сказать ему об этом, — она обняла Адама за шею, зная, что это один из немногих моментов, когда он позволит себе такую близость. — Я дорожу этой тростью, она совершенно восхитительна.

Адам понес ее вверх по лестнице, ничуть не выказывая досады из-за этой ноши.

— У человека теперь уйма свободного времени, раз он больше не заведует садами.

— В таком случае, я бы сказала, что он использует его с умом.

В следующее мгновение они достигли ее покоев, и Адам бережно опустил ее в кресло перед туалетным столиком.

— Я вызову твою горничную, — сказал Адам, после чего исчез в ее спальне.

Пока его не было, она украдкой взглянула на себя в зеркало. Как же ей хотелось, чтобы в ней было хоть что-то, чем джентльмен мог бы восхититься. У нее не было красоты матери, а вечный черный цвет траура делал ее глаза уныло-коричневыми. Если бы только она могла танцевать на балу на следующий день, тогда Адам мог бы найти

повод гордиться своей женой. У Персефоны были свои недостатки, но она всегда слыла превосходной танцовщицей.

— Я прослежу, чтобы из кухни прислали поднос, — сообщил Адам из дверного проема.

Персефона кивнула, все еще изучая свое отражение. Частые прогулки в сад добавили веснушек на ее лице. Впрочем, они едва ли были заметны рядом с синяком с зеленоватым оттенком, все еще видневшимся на левой стороне лица. Нашла же время щеголять столь безобразными отметинами! Адаму и без того будет несладко завтрашним вечером, а тут еще и она в таком виде.

Его отражение соединилось с ее в овальном зеркале, и Персефона встретилась с ним взглядом.

— Мне жаль, что твоя семья не смогла приехать, — сказал Адам, и по его лицу было видно, что он говорит искренне.

— Все хорошо, правда.

Но это было не так. Она была опустошена, когда на следующий день после лесной катастрофы пришло письмо от Афины. Артемида и Дафна заболели ветрянкой, и хотя обе шли на поправку без осложнений, семья не смогла отправиться в Нортумберленд. Лайнус отправится в Шропшир со слугой из Фалстоуна в одном из экипажей Килдеров.

— Ты скучаешь по ним? — тихо спросил Адам.

Персефона почувствовала, как задрожал подбородок. Никакая сила воли не могла удержать эмоции, хотя она и сумела сдержать слезы. Она не просто скучала по семье. В некотором смысле она оплакивала их. Они казались такими далекими. Если бы у нее была какая-то дата в будущем, которой она могла бы ждать — знание, что воссоединение состоится совсем скоро — разлука не жалила бы так остро.

Она опустила глаза. Слишком многое произошло в последнее время. Волки, боль от травм, шок и радость от встречи с Лайнусом. Но превыше всего этого были огромные перемены в Адаме. Он окружил её таким вниманием, добротой и нежностью, о которых она прежде не смела и помышлять. Он сделался именно тем джентльменом, в которого она всегда мечтала влюбиться. Теперь было бессмысленно отрицать: он отыскал путь к самым потаенным струнам её сердца.

Она была безвозвратно и необъяснимо влюблена в собственного мужа. Быть может, в этом не было той всепоглощающей страсти, о которой грезят юные девицы, или того сокрушительного, меняющего основы мира чувства, которое привыкли называть любовью. То было иное: упоительное ощущение безопасности, покоя и осознание того, что её — совершенно неожиданно для неё самой — нежно лелеют.

Адам заставил ее почувствовать это, и она не могла точно сказать, как именно. Это были взгляды, слова, намек на улыбку, сдавленный смех. Это была его рука, поддерживающая ее, когда она пыталась идти, его глаза, изучавшие ее в первые дни восстановления, его мгновенное принятие ее брата. Столько мелочей.

Она должна была быть счастлива, довольна переменами в своем браке, и все же чувствовала, что чего-то не хватает. Она чувствовала себя изолированной и порой болезненно одинокой. Он показал, что до некоторой степени дорожит ею. Но Адам никогда не давал понять, что его чувства глубже, чем просто заботливое отношение. Ей нужно было от него нечто большее.

— Кухарка прислала мазь, — сказала ее горничная, входя в гардеробную.

Персефона подняла взгляд, гадая, что она увидит на лице Адама. Она не увидела ничего, ибо его там уже не было.

36.

Персефона чувствовала себя в обществе куда непринужденнее Адама, несмотря на его высокое положение и те годы, что она провела в глуши Шропшира. Он наблюдал за ней с того самого мгновения, как прибыли первые гости.

Мать всегда была хозяйкой тревожной и деятельной. Она устраивала множество приемов в столице, и Адам неизменно чувствовал себя обязанным хотя бы просто на них показаться. Её кипучая натура пропитывала эти собрания, придавая им ощущение едва сдерживаемой энергии.

Персефона была совсем иной. Она излучала спокойствие и уверенность. Гости, почти без исключения, прибывали в Фалстоун заметно встревоженными и обеспокоенными. Персефона мгновенно успокаивала их — не утешительными словами, а своим собственным безмятежным видом.

Она была прекрасна, несмотря на синяки. Ради сегодняшнего вечера мать убедила её, что полутраур будет вполне уместен. Сиреневое платье придало её глазам голубоватый оттенок. Лицо её вновь озарилось жизненной силой. Она улыбалась, представляя брата гостям. Её глаза лучились радостью, когда она приветствовала каждого новоприбывшего. Персефона никогда не страдала от недостатка внимания — всё общество, казалось, тянулось к ней.

Один лишь Адам пребывал в мрачном расположении духа. И дело было вовсе не в пересудах или колючих взглядах — к ним он успел привыкнуть, — а в том гнетущем чувстве, что поселилось в его душе со вчерашнего вечера. Воспоминание о выражении лица Персефоны прошлой ночью всё еще не давало ему покоя. Он спросил о её семье, и она едва не лишилась чувств на его глазах. Она была несчастна в Фалстоуне. Она тосковала по родным, и ничто из того, что он делал, казалось, не могло унять эту тоску.

Она выглядела искренне восхищенной убранством большого холла. Потолок был задрапирован тончайшей белой тканью, которая ниспадала по стенам подобно водопадам. Пол был расписан замысловатыми белыми цветами и нежно-зелеными листьями. Охапки цветов из оранжереи заполняли углы и ниши просторной залы. Казалось, будто саму зиму впустили в дом.

— Прекрасно, — прошептала Персефона, оглядывая приготовления за мгновение до прибытия гостей. — Просто чудесно.

И всё же в глубине её глаз таилась затаенная грусть.

Адам стоял на пустынном краю террасы, ведущей из большого холла. Он надеялся, что бал изменит Персефону, что она покажет взглядом, словом или жестом, что может быть счастлива в Фалстоуне. Казалось, вечер ей нравится, но её счастье было заметно неполным.

— Вечер, кажется, удался. — За те двадцать четыре часа, что Лайнус провел в Фалстоуне, Адам научился узнавать его голос так же быстро, как голоса своих ближайших соратников.

— В самом деле, — ответил он уклончиво.

Лайнус, выглядевший весьма внушительно в своем темно-синем военно-морском мундире, прислонился к перилам террасы, устремив взгляд куда-то вперед, в сторону Адама.

— Персефона, кажется, гадает, где вы.

— Она спрашивала обо мне? — Почему этот вопрос прозвучал так отчаянно?

Лайнус отрицательно качнул головой.

— Вовсе нет. Это читалось в её взгляде. Мы с малых лет привыкли понимать, когда её сердце не на месте из-за кого-то из нас.

— Ты о своей семье? — Адам и без подтверждения знал, что попал в цель.

— Персефона всегда была связующим звеном в нашей семье, — сказал Лайнус. Образ бывалого моряка, казалось, растаял, и перед Адамом предстал тринадцатилетний мальчик с глазами, так похожими на глаза Персефоны: обеспокоенными, полными воспоминаний и в то же время надежды. — После смерти мамы Персефона стала нам и матерью, и нянькой, и гувернанткой. Она взяла на себя счета — у папы никогда не хватало терпения на такие вещи, как гроссбухи и квитанции. Персефона взвалила всё это на свои плечи.

— Сколько ей тогда было?

— Двенадцать. — Голос Лайнуса звучал так, будто он действительно чувствовал всю непомерность этого бремени для такого возраста. — Она лишилась возможности быть школьницей, быть ребенком еще хоть несколько лет.

— У тебя у самого тоже не было такой возможности, — заметил Адам.

— Думаю, именно поэтому Персефона пыталась отсрочить наш отъезд так долго, как только могла. — Лоб Лайнуса прорезала морщина от тяжелых воспоминаний.

У Адама и самого было предостаточно трудных времен, к которым он не любил возвращаться.

— Годами она удерживала семью на плаву благодаря своей изобретательности и самопожертвованию, — продолжал Лайнус. — Сократив прислугу, она сберегла наши средства, но это означало, что она сама выполняла больше работы.

Перед глазами Адама внезапно возник образ маленькой Персефоны, которая моет пол, усталая и изможденная. Он закрыл глаза. Её должны были избавить от этого.

— В конце концов средств просто перестало хватать. На папу нельзя было рассчитывать в поиске решения, поэтому Персефона написала нашему деду, который смог воспользоваться своими связями, чтобы найти для Эвандера и меня места на «Триумфаторе».

Лайнусу, казалось, нужно было выговориться, и Адам не перебивал его.

— Это было необходимо, единственный способ для семьи выжить, но Персефона ненавидела это. Думаю, если бы она могла, она бы отправилась в море вместо нас. Вся её жизнь последние восемь лет была одним сплошным жертвоприношением ради семьи.

— Включая её замужество?

Лайнус не ответил.

Они стояли на террасе на холодном воздухе, и никто из них не нарушал воцарившуюся тишину. На заднем плане из большого холла, превращенного в бальный зал, доносилась музыка, в нотах которой растворялись голоса. То были звуки счастья и

беззаботного веселья. Но ничто из этого не могло пробиться сквозь напряжение на террасе.

— Вы знаете, почему мой папа назвал Персефону именно так? — неожиданно спросил Лайнус.

— Одержимость всем греческим? — — сухо обронил он, всё еще уязвленный тем, что Лайнус никак не оспорил его недавний намек.

— Не только поэтому, — ответил Лайнус с тенью смешка.