Адам промолчал.

— История Персефоны — его любимая, — сказал Лайнус.

— Персефона, кажется, тоже к ней неравнодушна, — Адам припомнил, как она пересказывала этот миф. — «Свидетельство преданности родным» — кажется, именно так она это назвала. Весьма иронично, не находишь?

— Папа любит эту легенду не поэтому. — Лайнус помедлил. — Персефона была похищена Аидом, который желал, чтобы жена правила подземным миром подле него. Но из-за всеобщего страха перед ним он не мог заполучить невесту иначе как хитростью.

Адам неловко пошевелился. Догадывался ли Лайнус, насколько больно его рассказ задевает за живое?

— И вот Аид украл Персефону и унес её в свое царство. — Лайнус-моряк снова вернулся, заговорив так, будто ему было не тринадцать лет, а двадцать. — Её мать, как гласит легенда, была так убита горем из-за потери дочери, что она, богиня земли, прокляла мир голодом. Страдания были столь велики, что Зевс был вынужден вмешаться. Все боги знали, что Персефона у Аида, но Аид отказывался отпускать её. Видишь ли, он был известен тем, что никогда и никого не выпускал из своего царства.

— И Персефона, несомненно, была несчастна в этом браке, — сказал Адам, пытаясь отмахнуться от боли, которую причиняли слова Лайнуса.

Посыл был предельно ясен. Он, Адам Бойс, был Аидом, а Фалстоун — подземным царством. Он губил Персефону так же, как Аид в мифе.

— Обреченная на союз с самим дьяволом, именно так это и выглядит, — глухо добавил Адам, словно вынося приговор самому себе.

— Не вздумайте при папе называть Аида дьяволом. — Лайнус, казалось, усмехнулся. — Он твердо убежден, что это совершенно разные сущности. Аид правил миром мертвых, но он не был злом. Его боялись лишь из-за его связи со смертью и из-за того, что он слыл непреклонным и неистовым. Но он также был справедлив и честен.

Этот разговор становился до крайности неприятным.

— Так чем же всё закончилось? — спросил Адам, желая поскорее закончить пересказ. Он прекрасно знал финал истории, и он не слишком льстил Аиду — очевидной роли Адама в этой ситуации.

— Аид был вынужден расстаться со своей невестой ради её семьи и человечества, — сказал Лайнус.

— И ради счастья самой Персефоны, несомненно, — добавил Адам.

— Её семья не могла прийти в подземный мир, а Персефона не могла уйти. Полагаю, она жаждала снова увидеть своих близких. Но Аид не желал отдавать её насовсем.

— И тогда он снова обманул её, подсунув зерна граната. — Адам повторил то, что выучил в долгие дни изучения мифологии в Харроу. Он обнаружил, что у него пугающе много общего с Аидом, и эти выводы ему совсем не нравились. Сколькими способами он сам пытался удержать Персефону в Фалстоуне?

— У папы на этот счет иная точка зрения, — возразил Лайнус. — Среди знатоков классики есть те, кто верит, что Аид вовсе не обманывал Персефону, но что они вместе придумали этот план, который гарантировал бы ей право вернуться к нему. Боги требовали её освобождения, и ради блага своей семьи Персефона подчинилась. Но вкусив зерна, которые предложил ей Аид, Персефона уже не могла не вернуться к нему. Даже по воле Зевса.

— Почему она могла захотеть вернуться? — Адам почувствовал, как в нем закипает раздражение. Он не мог представить женщину, желающую вернуться в настоящую темницу к мужу, известному своим тяжелым нравом и нелюдимостью. — Ведь она была свободна.

— Чтобы утешить свою семью, Персефона была готова уйти, — повторил Лайнус. — Но именно причина её возвращения заставила моего отца полюбить эту богиню.

— Зерна? — В этом было мало смысла.

— Зерна были символичны, Ваша Светлость, — ответил Лайнус с затаенным смешком в голосе.

— Символом чего?

Лайнус улыбнулся ему, снова надел свою треуголку и направился обратно в бальный зал. Адам почувствовал абсолютную уверенность в том, что тринадцатилетний мальчишка только что превзошел его в философском споре. Впрочем, решил он, это именно то, чего заслуживаешь, когда берешь жену из семьи ученых.

Гарри присоединился к Адаму спустя мгновение после того, как Лайнус скрылся внутри. Похоже, в собственном доме ему не найти и минуты покоя. Именно по этой причине он всегда избегал устраивать приемы.

Гарри похлопал его по спине с той бесцеремонной фамильярностью, какой Адам всегда и ждал от человека, начисто лишенного чувства дистанции.

— Я знаю, что исчезать во время балов — один из твоих особых талантов, но это не лучшим образом сказывается на репутации твоей жены. Тебе правда стоит пойти и сесть рядом с ней.

Гарри был прав, но Адаму не нравилось, когда ему указывали на его светские промахи.

— Что мне действительно стоит сделать, так это вывесить тебя из окна спальни за лодыжки на простыне, пока ты не согласишься убраться отсюда навсегда.

— С возвращением, старый друг! — рассмеялся Гарри. — В последнее время ты совсем размяк.

— Заткнись, Гарри. — Адам зашагал прочь от него к дверям, за которыми его ждали люди и шум, которые он так не любил.

Тот факт, что лицо Персефоны просияло, когда он оказался рядом с ней, принес ему некоторое утешение. Место возле неё занимал какой-то приторный щеголь, и эта проблема решилась одним лишь взглядом Адама.

— Выходил подышать свежим воздухом? — спросила она с улыбкой, когда он занял быстро освободившееся кресло.

— И не один раз. — Адам попытался устроиться поудобнее в самой неуютной для него обстановке: под пристальными взглядами в переполненном бальном зале.

— Тебе ведь не слишком здесь тоскливо? — Персефона внимательно на него посмотрела.

Адам отвел глаза, её проницательность смущала его. Видит ли она Аида, когда смотрит на него?

— Вечер прошел удачно, я полагаю, — сказал он, надеясь переключить её внимание.

— Да. — На её лице заиграла улыбка удовлетворения. Почему она никогда не выглядит так, когда они только вдвоем?

Начался контрданс, и все вокруг пришло в движение: пары спешно выстраивались в ряды под звуки веселой мелодии. Персефона с интересом следила за суетой гостей и их переговорами о местах в танце. Глядя на неё сейчас, невозможно было не поверить в то, что она искренне наслаждается вечером.

— Что символизируют зерна граната? — спросил Адам совершенно внезапно, не успев даже подумать.

— Что? — переспросила Персефона, явно застигнутая врасплох.

— В мифе о Персефоне. — Адаму неожиданно захотелось во что бы то ни стало получить ответ. Он должен был разгадать хотя бы одну тайну. — Лайнус сказал, что зерна — это символы.

— Неужели он ударился в философию? — улыбнулась Персефона. — Это единственная черта, которую он унаследовал от папы.

— Так что же они символизируют? — настаивал Адам.

Персефона посмотрела на него в замешательстве и любопытстве. Наконец она уступила, хотя недоумение не сошло с её лица:

— По словам папы, зерна — это символ любви.

— Любви? — Адам этого не ожидал.

— Любви Аида к Персефоне и её любви к нему.

— Как она могла любить того, кто держал её в плену?

— Папа всегда верил, что она узнала его истинного, скрытого за грозным видом, и полюбила. — Она всё еще выглядела совершенно сбитой с толку. — Аид тоже влюбился в Персефону. Она была ему ровней. Вкусив зера, она получила возможность вернуться.

— Тогда почему бы не съесть все зерна? — Адам пристально наблюдал за ней. — Если они были так влюблены, почему она вообще ушла? Если бы она съела всё, что он ей предложил, она осталась бы навсегда.

— Папа всегда верил, что Аид не заставлял её оставаться навсегда из-за горя её семьи.

Это звучало сомнительно.

— Лайнус сказал, что Аид никогда не позволял никому покидать его царство.

— Но Аид любил Персефону, — возразила она.

— Он отпустил её, потому что любил?

Персефона кивнула.

— А она вернулась, потому что любила его.

***

Адам просидел рядом с ней несколько часов. Персефона улыбнулась этому воспоминанию. Она не была бы более счастлива, даже если бы протанцевала с сотней кавалеров. Её муж был внимателен и добр, он вынес этот, несомненно, мучительный для него вечер ради неё. В какой-то момент он даже взял её за руку. Она будет беречь это воспоминание всю свою жизнь.

Мысленно он был далеко — она видела это по его лицу. Их неожиданный разговор о мифологии был довольно странным. Возможно, ему просто было смертельно скучно, и он искал развлечения там, где мог. И всё же это был прогресс. Они провели вечер так, как провели бы его старые друзья: сидели в уютном молчании, обменивались наблюдениями за окружающими, болтали о милых пустяках, которыми полны беседы хорошо знакомых людей. Она еще несколько недель назад решила, что хочет его дружбы.

Теперь она хотела большего.

Она была уверена, что ей просто нужно время, чтобы узнать его лучше, понять его настроения и мысли. Не раз за прошедшую неделю Персефоне казалось, что Адам был в мгновении от того, чтобы поцеловать её, потянуться к ней. Со временем он перестанет бороться с этими инстинктами, уверяла она себя. Она надеялась на это, надеялась, что сможет даже воскресить несколько своих похороненных грез о любви и вечном счастье.

Персефона вышла из своей гардеробной, радуясь теплому шерстяному халату теперь, когда зима начала заявлять о себе. Она замерла на первом же шагу, пораженная увиденным.

Адам мерил шагами её спальню.

— Адам?

Его вид встревожил её. Он явно о чем-то напряженно думал, и эти мысли не казались приятными.

— Лайнус уезжает в Шропшир утром, — сказал он, продолжая ходить по комнате и не глядя на неё.

— Да, я знаю. — Визит был слишком коротким, но у Лайнуса было всего три недели увольнительной на берег.

— Ты поедешь с ним, — решительно произнес Адам.

Поеду с ним?

— Я не понимаю.

— Твоя горничная соберет чемоданы, и ты сможешь уехать вместе с Лайнусом сразу после завтрака. — Адам резко остановился. На мгновение показалось, что он борется с собой, будто слова застряли у него в горле. — Я уверен, твои родные будут рады снова тебя видеть.

— Адам...

— Отдохни перед дорогой. — С этими словами он вышел.

Персефона стояла одна в своей комнате, сердце её бешено колотилось, а затем словно рухнуло в бездну.

После всего, что между ними произошло, Адам отсылал её прочь.

37.

— Я очень прошу тебя подумать над тем, чтобы приехать на Рождество в Лондон, — в который раз повторила мать, садясь в свой дорожный экипаж.

Адам и не думал куда-либо уезжать. В его намерения входило провести остаток зимы за привычными делами в Фалстоуне, не отступая от заведенного порядка.

— Я уверен, что ваши праздники пройдут прекрасно.

— Но пройдут ли они прекрасно у тебя? — в ее голосе прозвучало слишком много сострадания. — Как же ты, должно быть, скучаешь по ней.

Она посмотрела на него, словно на маленького мальчика, потерявшего товарища по играм.

— Я ни по кому никогда не скучаю.

Он повернулся и зашагал обратно по ступеням к замку.

Персефона уехала неделю назад. Он сам велел ей уезжать, отпустил ее, если можно так выразиться. В своей жизни он еще не совершал ничего более трудного. Но какая-то часть его души верила, что она не уедет на самом деле или, по крайней мере, пообещает вернуться в назначенный день.

Она этого не сделала. Персефона позавтракала в гнетущем молчании и, прежде чем сесть в экипаж, лишь неловко, запинаясь, попрощалась с ним.

— Адам? — окликнула его сзади мать.

Адам остановился прямо у дверей Фалстоуна и стал ждать.

— Адам, — повторила она, оказавшись уже прямо за его спиной. — Позволь мне сказать кое-что перед отъездом, прошу тебя.

Он кивнул. Мать с настороженностью покосилась на лакеев, стоявших по обе стороны от дверей.

— Пройдем в гостиную? — попросила она.

Адам пересек вестибюль и вошел в гостиную, внутренне готовясь к потоку жалости по поводу своего одиночества и обещаниям заверить высший свет, что с ее «бедным мальчиком» все в порядке, несмотря на столь катастрофический исход его брака.

— Вам лучше не заставлять лошадей ждать, матушка.

— Это займет всего минуту. — Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом. — Наш с твоим отцом брак был устроен родителями.

Адам отвернулся. Он не желал слышать об отце, особенно от женщины, которая своим постоянным отсутствием причинила ему не меньше боли, чем сейчас причиняла Персефона.

— Различия в наших характерах совершенно не принимались в расчет, — продолжила мать. — Я выросла в городе, среди высшего общества. Лондон, светская жизнь — это было то, что я знала и в чем нуждалась. Твой отец вырос здесь, в тишине и уединении. Мы хотели от жизни совершенно разного.

Он подошел к окну.

— Твой отец был хорошим человеком, и мы были небезразличны друг другу. — Этот разговор, казалось, давался ей так же нелегко, как и Адаму. — Мы пытались найти

компромисс, совместить наши вкусы. В Фалстоуне устраивались пышные балы. Твой отец разрешал их, даже принимал участие в подготовке, но затем проводил весь вечер в библиотеке. Он никогда не наносил со мной визитов и не принимал приглашений на приемы за пределами Фалстоуна.

Адам покачал головой:

— Он не стал бы...

— Я уезжала во время твоего выздоровления и находила в кругу друзей детства и семьи то общение, которое твой отец, казалось, был не в силах мне дать. Они вращались в том обществе, в котором хотелось вращаться и мне. Какое-то время редких отлучек из Фалстоуна было достаточно.

— Я не желаю этого слушать...

— Обида растет быстро, Адам. Он не хотел, чтобы я уезжала, а я ловила себя на том, что остаюсь вдали от дома все дольше.