— Я пугаю тебя? — его голос стал тихим, а во взгляде промелькнула тревога.

— Я сказала не это.

— Действительно, совсем не это, — подтвердил Гарри.

— Заткнись, Гарри! — рявкнули Персефона и Адам в унисон.

Гарри улыбнулся так, словно происходящее доставляло ему истинное удовольствие.

— Приятно видеть, что я являюсь объединяющей силой.

Это было уже слишком. Чувствуя, что ее решимость тает, Персефона резко развернулась и бросилась к двери. Но не успела она сделать и шага, как чья-то рука перехватила ее запястье.

Она оглянулась — удивленная, сбитая с толку и слегка встревоженная. Адам удерживал ее, на его лбу пролегла складка явного недовольства.

— Не уходи, — произнес он тоном, полным властности и силы. Персефона попыталась высвободиться, но он держал крепко.

— Позволь мне...

— Пожалуйста, не уходи, — поправился он.

Персефона перестала сопротивляться, едва взглянув ему в лицо. Там снова было то самое выражение — она могла бы поклясться, что оно было вызвано болью, или страхом, или и тем, и другим одновременно. Оно было едва уловимым, почти теряясь за маской холодности и превосходства, которую он обычно носил. Когда-то в прошлом Адаму причинили боль, и эта боль всё еще не отпускала его. И в те редкие мгновения, когда сквозь суровую оболочку проглядывал иной, более мягкий Адам, Персефоне казалось, что она видит его истинное лицо.

— Сейчас был бы идеальный момент для своевременного ухода, Гарри, — Адам не смотрел на друга. Он все еще держал Персефону за запястье, хотя и совсем не больно.

— Намек понят, — Гарри отвесил шутливый поклон и выскользнул из комнаты.

— А теперь послушай меня, Персефона Ифигения, — Адам посмотрел на нее очень решительно, почти яростно, его тон не допускал возражений. — У меня есть недостатки, как и у любого другого человека, но я не лжец. Я обещал, что твой брат навестит тебя здесь, и никто — ни Гарри, ни кто-либо другой — не заставит меня нарушить это обещание. Это ясно?

Она почувствовала, как задрожал подбородок, и согласно кивнула. И в мгновение ока надменный герцог словно исчез, и перед ней оказался обычный человек.

— Только не плачь, — сказал он с оттенком замешательства и тревоги.

Свободной рукой Персефона смахнула предательскую слезу.

— Наверное, я и сама не понимала, как сильно хочу увидеть брата, пока не испугалась, что этого не случится.

Адам, казалось, изучал ее какое-то время, в его глазах отразилась внутренняя борьба.

— Прости меня, — неловко пробормотал он, отпуская ее руку. Персефона лишь отмахнулась от извинений. Никто из них не двигался, они стояли на расстоянии вытянутой руки, переводя взгляд с одного предмета в комнате на другой и лишь изредка, буквально на мгновение, задерживая взор

друг на друге. Тишина была неловкой. Сам воздух вокруг них казался наэлектризованным и полным тревожного ожидания.

— Ты гуляла сегодня в своем саду? — его голос стал непривычно мягким.

— В моем саду?

— В саду за живой изгородью, — неловко поправился он. Адам даже выглядел слегка смущенным.

«Он считает его моим садом, так же как и я», — с благоговением подумала Персефона. Неужели он понимает, почему этот уголок стал так важен для нее? Почему она так дорожит им?

— Сегодня шел снег, — ответила она на его вопрос.

Адам наконец улыбнулся:

— Это Нортумберленд.

Боже, до чего же он преображался, когда улыбался. На этот раз улыбка коснулась и его глаз. Его синих глаз. Божественно синих.

— Снег будет идти еще не один месяц.

— Иными словами, мне нужно привыкать к снегу, — она улыбнулась в ответ.

Он молча кивнул, изучая ее так же пристально, как и она его. Как же ей хотелось, чтобы траурный этикет позволял носить синее. Ей казалось, что с синими глазами она выглядит красивее, а Персефона не помнила случая, когда ей хотелось бы выглядеть красивой сильнее, чем в этот миг.

Эта мысль поразила ее. Ей пришлось закрыть глаза, осознав случившееся. Если Адам и дальше будет таким добрым и мягким, и если она не проявит осторожность, то окажется в серьезной опасности: она может полюбить его, и чувство это будет гораздо сильнее простой дружбы. А безответная любовь — это совсем не то, к чему она стремилась.

28.

Адам лишился дара речи. С ним такого никогда не случалось. Он вошел в малую гостиную в ожидании обеда лишь для того, чтобы обнаружить свою мать, преспокойно сидящую на софе бок о бок с Персефоной.

— Добрый вечер. — Мать улыбнулась той самой жалостливой улыбкой, которую приберегала для особых случаев. — У тебя неважный вид, мой бедный мальчик.

— Я в порядке, — Адам отошел от нее подальше. По правде говоря, он не ожидал, что мать явится в Нортумберленд ради этого нелепого свадебного бала. Ему следовало быть проницательнее. Балы никогда не могли удержать ее в поместье, но они неизменно заставляли ее возвращаться: из Ньюкасла, из Лидса, из Лондона.

— Я как раз рассказывала Персефоне о тех чудесных балах, что мы когда-то давали здесь, в замке. — Тон матери стал мечтательным и полным воспоминаний. — Даже лондонские газеты в подробностях описывали каждый вечер: список гостей, убранство, меню. Балы в Фалстоуне были поистине легендарными.

— И совершенно бессмысленными, — добавил Адам себе под нос. Он знал, что отец устраивал эти грандиозные празднества исключительно ради нее. Она всё равно ушла.

— Я уверена, что наш бал будет куда менее пышным. — В голосе Персефоны не слышалось ни извинения, ни разочарования, лишь констатация факта. Адам был благодарен ей за это. Почему-то он не мог вынести и мысли о том, что она будет разочарована своим свадебным балом или чем-либо еще — особенно им самим. Если бы она попросила, он устроил бы для нее самый роскошный вечер, какой только можно вообразить.

— О, но всё еще можно исправить, — обратилась мать к Персефоне. — Несколько изменений в меню, возможно, более сложное оформление...

— Нет, — прервала ее Персефона. — Уверяю вас, мои вкусы куда скромнее. Мы с миссис Смитсон уже обсудили меню и все приготовления, и я вполне довольна.

— «Довольна» и «рада» — это не одно и то же, — заметила мать.

Значит ли это, что она огорчена? Адам искоса взглянул на Персефону. Она и впрямь выглядела немного взволнованной.

Адам подошел к окну. Окна малой гостиной выходили на северный сад и башню. Это было единственное место в Фалстоуне, которому позволялось оставаться диким. Он всегда любил это место — единственную часть дома, в которой не чувствовалось притворства.

— Я и довольна, и рада, — настояла Персефона.

Адам гадал, искренне ли она это говорит. Она была именно тем человеком, который довольствуется малым, лишь бы угодить другому, лишь бы сохранить мир и гармонию. Он не хотел, чтобы она довольствовалась малым. Он не хотел, чтобы она была просто удовлетворена.

Адам хотел, чтобы она была счастлива. Он хотел, чтобы Фалстоун стал ее домом. Чтобы у нее было всё, чего она пожелает.

Потирая лоб рукой, Адам издал долгий, беззвучный вздох.

«Я — вылитый отец», — признал он с невольной горечью. Впервые в жизни Адаму совсем не улыбалась мысль о том, что он унаследовал одну из отцовских черт. Отец провел ранние годы Адама, потакая матери, стараясь дать ей всё, что она хотела. В конце концов он остался одинок и — Адам осознал это с острой болью — отец был сломлен, уничтожен ее уходом и собственным бессилием угодить жене.

Теперь Адам пытался сделать то же самое. Он намеревался удержать Персефону в Фалстоуне с помощью подкупов, развлечений, гостей — всего, что, по его мнению, могло ей понравиться.

«Это никогда не сработает, — твердил он себе. — Не сработало прежде, не сработает и сейчас».

— Вы непременно должны позволить мне помочь со следующим приемом, — говорила мать, когда Адам снова прислушался к разговору дам. — Я могла бы порекомендовать нескольких особ, чье присутствие вам стоит рассмотреть. — Ее энтузиазм рос с каждым словом. Адам почувствовал, как напряжение сковывает его тело. — Мои друзья, они просто очаровательны.

Друзья матери будут расхаживать по коридорам того самого дома, из которого они ее когда-то выманили? После всего, что сделал отец, после всего времени, что сам Адам провел в молитвах и мольбах, умоляя ее остаться, мать вдруг так охотно жаждет быть в Фалстоуне? И она хочет привести с собой тех людей, что разрушили его семью, когда он был еще ребенком.

— Прошу прощения, — произнес он голосом достаточно суровым, чтобы оборвать их беседу.

Обе дамы подняли на него глаза. Это был идеальный момент, чтобы положить конец всем планам матери. Он мог бы заявить ей, что никаких других приемов после этого проклятого бала не будет.

Но что-то в нем заставило его вновь почувствовать себя пятилетним мальчишкой, бегущим к парадным дверям, потому что мама вернулась, и обещающим быть хорошим, если только она останется хоть ненадолго. Он бы цеплялся за ее юбки и умолял рассказать о своих поездках, прийти в детскую и почитать ему. Отец улыбался бы ей, приветствовал нежным поцелуем в щеку и говорил, как он счастлив ее возвращению.

Отослать ее прочь казалось предательством памяти отца, что не имело никакого смысла. Отца больше не было. Не было и того маленького мальчика, и всё же Адам отчетливо видел боль на его лице в тот миг, когда мать ускользнула вновь.

— Прошу прощения. — На этот раз его голос прозвучал мягче. Он направился обратно к дверям гостиной.

— Но как же обед? — запротестовала мать.

По крайней мере, она не добавила «мой бедный мальчик».

— Я не особенно голоден, матушка. — Гнев овладел им, хотя он не мог в точности объяснить его причину.

— Ты болен, бедный мой...

— Я не болен! — отрезал он. — Я просто не голоден.

— Но лишать себя обеда вредно для здоровья, — заговорила мать тем самым наставительным тоном, который помнился ему еще со времен детской.

— Адам вполне способен сам решить, что для него полезно, — произнесла Персефона с легкой укоризной в голосе.

— Благодарю тебя, Персефона. — Напряжение лишь усилилось, пока он стоял в дверном проеме. — Прошу простить меня, леди. — Он отвесил краткий, но строго соответствующий этикету поклон и вышел из комнаты.

До бала оставалось всего две недели. За ту неделю, что прошла с тех пор, как Адам предложил эту безумную затею, он не раз успел об этом пожалеть. Но, как он и говорил Персефоне, он был человеком слова. Об отмене не могло быть и речи.

Все разосланные приглашения были приняты — за исключением семьи Джонквилов, которые всё еще пребывали в глубоком трауре по случаю кончины графа, — так что бал обещал стать именно тем столпотворением, которое боготворил Лондон и которое презирал Адам.

Он замер посреди своего кабинета, добравшись туда, даже не заметив дороги. Так же машинально взгляд Адама обратился к портрету отца и его самого. Что сталось с принципами: «Герцоги не зависят от людей» или «Нам без нее лучше»?

Если им было так хорошо без матери, почему отец так отчаянно пытался ее удержать? Адам смотрел на портрет, словно тот мог дать ответ. Она всё равно ушла. И отец умер разочарованным и одиноким человеком, несмотря на все попытки Адама стать для него своего рода утешением. Этого было недостаточно. Его самого было недостаточно для них обоих.

Мать бросила его. Затем ушел и отец. И Персефона, он был в этом уверен, станет следующей. Как часто он твердил себе, что ему всё равно, что ему никто не нужен? Он больше не был ребенком, молящим о любви матери или одобрении отца. Он больше в этом не нуждался.

Адам пробормотал проклятие и стремительно пересек комнату, направляясь к окнам. Было слишком темно, чтобы разглядеть сад Персефоны, так что стоять здесь было бессмысленно, и всё же он не двигался с места.

Что с ним происходит? Десятилетиями он оставался спокойным, рассудительным и невозмутимым. Он сохранял хладнокровие в любой ситуации. Он решал проблемы быстро и решительно. И вдруг бродит по собственному дому, растерянный и разочарованный. И он, никогда не утруждавший себя эмоциями, теперь был в ярости, напряжен и доведен до предела.

Сдавленно вскрикнув от мучительного разочарования, Адам ударил кулаком в стену, чувствуя боль от столкновения плоти с толстым, твердым камнем. Еще одно проклятие сорвалось с его губ — не от боли, а от собственного бессилия держать себя в руках.

Адам почувствовал, как мягкая, нежная рука легла поверх его кулака, всё еще прижатого к стене. Персефона.

— Ты повредишь руку, если будешь продолжать в том же духе. — Она бережно отвела его ноющую руку от этого карающего камня.

Он не хотел, чтобы Персефона спасала его от самого себя. Это стало бы еще одной вещью, в которой он зависел бы от нее.

— Иди обедать, Персефона, — проворчал Адам, высвобождая руку и возвращаясь взглядом к темноте за окном.

— Я так и планирую, — отозвалась она. — Вот здесь будет в самый раз. — Последние слова она адресовала кому-то, стоящему позади них.

Адам оглянулся и увидел лакея в сопровождении старшей горничной, которые ставили на его письменный стол тяжело нагруженный поднос с обедом. Оба выглядели встревоженными и неуверенными. Да и как иначе? Никто из них не входил в число тех немногих слуг, кому разрешалось посещать его кабинет. После короткого реверанса и поклона слуги покинули комнату со скоростью лисицы в разгар охотничьего сезона.