— Нисколько, — услышал он собственный ответ. Он даже жестом пригласил её войти.

Персефона подошла к креслам у камина, всё еще озираясь по сторонам. Почему его библиотека так заинтриговала её? Адам изучал её так же пристально, как она комнату. Он сам выбирал каждый предмет мебели. Он сам решал, где будет висеть каждая картина. Понравилось ли ей? Одобрение прежде никогда не заботило его.

Внезапная вспышка памяти перенесла его на двадцать лет назад.

— Очень хорошо, сын. Очень хорошо. — Это сказал отец, глядя на рисунок Фалстоуна, который набросал Адам. Он работал над ним несколько дней, отчаянно стремясь передать каждую деталь. Это «очень хорошо» было именно тем, что он хотел услышать, в чем отчаянно нуждался. Отец, как вспомнил Адам, всегда был тем единственным человеком, на чье одобрение он мог рассчитывать.

Адам отогнал воспоминание и заметил, что Персефона пристально смотрит на портрет над камином. Он почувствовал беспокойство, нервозность. Возможно, художнику и впрямь стоило закрасить шрамы. На портретах её детства, вероятно, изображены розовощекие херувимы, какими обычно предстают дети.

— Кто это рядом с тобой, Адам? — спросила Персефона, склонив голову набок, словно желая рассмотреть картину получше.

— Мой отец. — Он подавил желание подойти и встать рядом с ней.

— Я так и подумала. Ты очень на него похож.

— В самом деле? — Никто никогда не говорил ему этого прежде.

— Очень похож, — подтвердила она. — У вас одинаковые глаза. И есть что-то очень схожее в линии рта и форме лица. И, конечно, у вас обоих темные волосы.

— Полагаю, сходство есть. — Адам подошел ближе, выискивая общие черты.

— А нос у тебя матери. — Персефона перевела взгляд с портрета на самого Адама. — Я заметила это, когда впервые увидела вас двоих вместе.

Об этом сходстве ему тоже никто не упоминал. Впрочем, его и матушку редко видели вместе. Он сомневался, что многие вообще замечают его нос, глядя на всё остальное.

— Ты похож на него в чем-то еще? — Персефона снова взглянула на картину.

— На отца?

Она кивнула.

— Надеюсь на это, — ответил Адам тише, чем намеревался.

Когда Персефона восприняла этот ответ как знак, чтобы обратить на него свои испытующие карие глаза — почему он раньше не замечал, что они карие? — Адам сменил тему.

— Ты хотела о чем-то поговорить?

Он резко отошел в сторону. Но расстояние, как выяснилось, не помогало. Он ощущал её присутствие каждой клеточкой тела так же остро, как когда стоял рядом.

— Да. — В её голосе снова зазвучал энтузиазм. — Я получила письмо от Афины.

Афина. Старшая из сестер Персефоны. Ей было семнадцать или восемнадцать, если Адам правильно помнил.

— Им сообщили, что «Триумфатор» войдет в порт в последнюю неделю ноября и Лайнусу дадут три недели берегового отпуска. Разве это не чудесно? — Она широко

улыбнулась, и её глаза засияли так, как не сияли с самого дня свадьбы. Её лицо преображалось, когда она говорила о семье. Он начал всерьез задаваться вопросом, счастлива ли она в Фалстоуне хоть немного. — «Триумфатор» швартуется в Ньюкасле. Если Лайнус пришлет весточку о прибытии, я могла бы повидаться с ним до того, как ему придется ехать в Шропшир.

— Повидаться? В Ньюкасле? — Адам напрягся.

— Это ведь не так далеко.

«Ньюкасл совсем недалеко, мой бедный мальчик».

— Я бы уехала не больше чем на день или два.

«Я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться».

— Конечно, я бы хотела и проводить его тоже, а это значит — вернуться туда снова, когда «Триумфатор» будет выходить в море.

«Я знаю, что только недавно вернулась, но у матушки всегда столько забот в разъездах».

— Ты не поедешь. — Даже произнося эти слова, Адам слышал, как в его памяти эхом отзывается его собственный детский голос, твердящий то же самое.

Он увидел, как Персефона побледнела, и её улыбка мгновенно погасла. В её взгляде не было ни недоверия, ни шока — только разочарование.

— Пожалуйста, Адам, — взмолилась она. — Всего на несколько дней.

Он почувствовал себя чудовищем. Он знал, какими опустошительными были для Персефоны последние недели, как она оплакивала потерю одного брата и дрожала от страха за другого. Как он мог лишить её возможности воочию убедиться, что с юношей всё в порядке?

Но что, если она уедет и не вернется? За эти годы мать находила сотни причин, чтобы продлевать свое пребывание в Ньюкасле. То же самое было и с Лондоном. В конце концов она просто не вернулась.

— Могут пройти годы, прежде чем я увижу его снова, — голос Персефоны слегка дрогнул.

— Пригласи его сюда, — выпалил Адам.

— Но ты ведь не принимаешь гостей.

Адам отмахнулся от её в высшей степени логичного аргумента. Он не принимал гостей. Так почему же он только что пригласил одного?

— В этом гораздо больше смысла, чем в твоей поездке в Ньюкасл. Лайнус может приехать сюда, прежде чем отправится к семье.

— Ты серьезно? — Персефона выглядела совершенно потрясенной.

Очевидно, она не ожидала от мужа простого проявления доброты. Удивительно, что она до сих пор не бросила его, как утверждал свет.

— Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

— И это не будет слишком обременительным?

— Я и сам был бы не прочь познакомиться с юношей.

— Правда? — Персефона позволила себе слабую улыбку.

— Из Лайнуса мог бы выйти неплохой паж, — Адам пожал плечами, удивляясь собственной попытке пошутить. — Хьюитт, чего доброго, рухнет замертво при первом же боевом кличе. Разумно было бы иметь замену.

Улыбка Персефоны стала шире. На мгновение показалось, что она хочет потянуться к нему. Однако этот порыв быстро угас, словно она напомнила себе, что не стоит этого делать. Адаму стало интересно, почему. Почему, если она целовала его всего несколько дней назад — дважды за сутки, — теперь внезапно держится на почтительном расстоянии?

— Спасибо, Адам, — сказала она, направляясь к выходу из библиотеки.

Адам жестом пресек благодарность. Он сделал это предложение не ради «спасибо». Он сделал это по сугубо эгоистичным причинам — чтобы она не уезжала и чтобы ему не пришлось по ней скучать.

Беда была в том, что появятся другие возможности, другие причины для её отъезда. Он не мог предотвратить их все. Он знал, что у него не всегда будут аргументы, чтобы удерживать её в Фалстоуне, и не собирался становиться её тюремщиком.

Ему нужно было сделать так, чтобы она сама захотела остаться. Но как добиться того, чтобы жена была счастлива дома и была настолько довольна своей участью, чтобы у неё не возникало потребности странствовать по стране? Адам понятия об этом не имел. В доме, где он вырос, не было ничего, что могло бы удержать его мать.

— Персефона, кажется, в добром расположении духа.

Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это сказал.

— Заходи, Гарри.

Если кто и знал толк в том, как оставаться наперекор всему, так это Гарри. И сейчас Адаму определенно требовался совет такого знатока.

26.

— И ты даже не отправишь меня собирать вещи? — Гарри опустился в свое привычное кресло. — Ты хорошо себя чувствуешь, Адам?

— Почему ты не уезжаешь? — Адам сразу перешел к делу.

— Я так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — Гарри вздохнул и поднялся с места, но в его глазах плясали искорки смеха.

— Сядь и ответь на вопрос, Гарри.

— Это допрос с пристрастием или всё же интеллектуальная дискуссия? — Гарри снова сел.

— Интеллектуальная дискуссия.

— Почему я не уезжаю? Честно?

— Да, честно.

Гарри пожал плечами:

— Потому что мне нравится Фалстоун.

— Почему?

— Бесплатная еда.

— Я просил честно, Гарри. — Адам уже начал сомневаться, стоило ли затевать этот разговор.

— Еда — это не то, чем стоит пренебрегать, Адам. Кухарка творит чудеса. А кроме того, Фалстоун… ну, не знаю… привычный. Уютный.

Привычный. Уютный. Адам сомневался, что Персефона описала бы Фалстоун подобными словами.

— И ты так же относишься к дому в Лондоне? Ты проводишь там немало времени. И ты несколько раз ездил со мной в Кент. И на яхте…

— Это всё-таки допрос с пристрастием, не так ли? — Гарри пронзил его взглядом. — Если ты пытаешься намекнуть, что теперь, когда ты женат, мне пора бы и честь знать, я всё пойму, Адам.

— Вовсе нет.

— Тогда в чем дело?

— Я просто хочу знать, почему ты остаешься рядом все эти годы. — Адам снова подошел к окну. Ну почему Гарри никогда не может ответить на вопрос прямо?

— Мы друзья, Адам. — Гарри произнес это так, будто истина была очевидной. — А друзья не бегут с корабля.

— Думаю, твой ответ про еду был более искренним.

— Тебе никогда не приходило в голову, Адам, что я искренне считаю тебя другом? Моим лучшим другом, если уж на то пошло.

— Из-за Харроу? — Адам уставился в окно. Ему была ненавистна мысль, что Гарри провел двадцать лет около него лишь из-за раздутого чувства долга.

— Возможно, всё началось именно так, — признался Гарри. — Ты спас мою шкуру, так что какое-то время я почти поклонялся тебе как идолу, способному отгонять злых духов, полагаю.

Адам слегка усмехнулся. В первые месяцы их дружбы Гарри и впрямь вел себя как религиозный фанатик.

Дружба. Адам повторил это слово про себя. Оно казалось правильным определением. Адам никогда не считал себя человеком, у которого бывают друзья.

У отца их было немного. У матери же, казалось, слишком много. Она вечно пропадала, навещая кого-то из них.

— Но потом ты съездил мне по физиономии за какую-то глупость, которую я сморозил…

Адам хорошо помнил ту драку, хотя уже не имел понятия, из-за чего они сцепились. Им было по восемь лет. Мальчишеская потасовка вышла яростной. Словно что-то внутри Адама надломилось. Он не сражался бы ожесточеннее, даже если бы на кону стояла его жизнь.

Гарри давал сдачи, и сильно. К тому моменту, когда их разняли — причем сам директор, — оба были в крови и в полном изнеможении. И, как Адам вспомнил с каким-то невыразимым чувством, он плакал. Рыдал, если быть точным. И не мог остановиться.

Никто, кроме Гарри и директора, не видел этого срыва. И ни тот, ни другой никогда больше не упоминали об этом.

— … и нас отчислили на время, — продолжил Гарри. — Мои родители были в отъезде, на отдыхе, так что мы оба приехали сюда. За те две недели нашего изгнания я встретил Адама Бойса. Герцог Килдер всё еще пугал меня до колик. Но Адам Бойс был просто мальчишкой, таким же, как я.

Именно тогда Гарри начал называть его Адамом. До тех двух недель наказания — которые на самом деле стали счастливейшими днями в его жизни с момента смерти отца — Гарри, как и все остальные, звал Адама Килдером, Вашей Светлостью или герцогом (он ведь был единственным герцогом в Харроу). Но за то время он стал Адамом. Адам никогда прежде не понимал, что именно вызвало эту перемену.

— Я помню, как Джеб Хэндли обучал меня тонкостям кулачного боя на заднем дворе, чтобы в следующий раз ты не отделал меня так основательно.

— Тонкостям? — сухо переспросил Адам. — Он учил тебя драться грязно.

Гарри ухмыльнулся:

— Совсем как тебя. Полагаю, когда уроки проходят в тени виселицы, которой частенько пользуются, «грязно» — это единственный выход.

— Я думал, ты грохнешься в обморок, как школьница, когда впервые увидел виселицу. — Адам хмыкнул, вспомнив тот случай.

— По крайней мере, ты не заставил меня спать в Оранжевой спальне.

Те две недели они провели в детской.

— Ты помнишь няню Робби?

— Ту, что пела ту песенку? — В голосе Гарри зазвучала улыбка. — Про мальчика, который был ростом с одуванчик или что-то в этом роде.

— Это был чертополох.

В этот момент движение внизу привлекло его внимание. Персефона гуляла в своем саду. Почему она носит это старое коричневое пальто? Уж наверняка у неё хватает карманных денег, чтобы купить себе новое. Ей следовало бы носить что-то теплое, но

модное, как одеваются леди в Лондоне. Черная ткань её дневного платья выглядывала из-под длинного пальто — вечное напоминание о её трауре.

Неужели она снова сбежала в сад, чтобы поплакать? Адам наблюдал за ней пристальнее, надеясь, что это не так.

— Так к чему этот внезапный интерес к нашему красочному детству? — спросил Гарри, подходя к Адаму.

Адам пожал плечами, глядя, как Персефона медленно бредет вдоль живой изгороди. Он видел, как её дыхание превращается в пар на морозе, даже с такого расстояния. Она, должно быть, закоченела. Нужно распорядиться на кухне, чтобы к её возвращению приготовили чайник чая или шоколад.

— Холод там стоит несусветный, верно я говорю? — заметил Гарри.

— Да.

— Должно быть, ей очень нравится этот сад, раз она остается там, когда в доме гораздо теплее, — сказал Гарри.

— Почему она остается? — пробормотал Адам себе под нос, думая вовсе не о саде.

— Если и есть на свете вещь, которую я никогда не пойму, Адам, так это женщины. Почему она гуляет по саду в такой мороз? Не знаю. Должно быть, в нем есть что-то такое, что ей по душе, что-то, ради чего стоит мерзнуть.

«Что же, — спрашивал себя Адам, — делает этот сад таким притягательным для Персефоны?»

Она выходила туда каждый день. Адам ловил себя на том, что наблюдает за её прогулками, когда ему следовало бы заниматься делами поместья. Что-то тянуло её туда день за днем. Если бы Адам смог понять, что именно, и воссоздал бы это в других частях Фалстоуна, тогда Персефона никогда не захотела бы уехать.