«Для каждого создания в этом мире найдется тот, кто мог бы его спасти. Нужно только попытаться».

Персефона оглянулась на своего спутника. Это казалось абсурдно философским замечанием для человека, который на первый взгляд производил впечатление бедняка, отягощенного невежеством, которое, к сожалению, неизбежно сопутствовало нищете.

— Джон делает успехи с Лютиком.

Персефона так быстро обернулась на звук голоса Адама, что почувствовала, как теряет равновесие. Он протянул руку и придержал ее.

— Из-за снега земля скользкая, — сказал Адам тихо и как-то натянуто. Его руки на кратчайший миг задержались на ее талии.

Персефона могла лишь кивнуть. У него был взгляд, который она хорошо знала, но никогда раньше не видела на его лице. Она помнила, как этот взгляд преследовал ее в зеркале утром после смерти матери. Повитуха передала ей ребенка, Артемиду, и в тот момент она поняла, что потеряла нечто глубокое. Больше, чем просто мать — она потеряла детство.

В тот день она впервые забрала волосы наверх — то, что большинство девочек не сделали бы еще несколько лет. Глядя на свое отражение, Персефона помнила, как ее поразила суровость собственного выражения лица, эта боль, страх и неуверенность.

— Ты в порядке? — прошептал ей Адам, явно в полном замешательстве.

Персефона могла лишь смотреть на него в ответ. Она знала это выражение в его глазах. Неужели оно было там всегда? Как она могла упустить нечто столь знакомое?

«Что с тобой случилось?» — безмолвно спросила она.

— Пожалуй, холод для нее чрезмерен, — предположил человек, о котором Персефона почти забыла. — Сегодня лютый мороз.

— Возможно, ты прав, Джеб. — Адам кивнул. Он, казалось, слегка улыбнулся ей, почти ободряюще. — Я вернулся с намерением проводить Ее Светлость до замка.

— В самом деле? — тихо спросила Персефона, все еще изучая эти глаза, в которые, как ей казалось, она никогда по-настоящему не заглядывала прежде.

— Моя мать обучила меня кое-каким манерам, прежде чем исчезла. — Адам пожал плечами, предлагая ей руку.

Мгновенная напряженность в его взгляде говорила о многом. Персефона вложила свою руку в его локоть, мысли ее неслись по кругу. Исчезла? Персефона видела мать Адама на свадьбе. Она определенно никуда не исчезала. Что он имел в виду?

— Хорошая чашка горячего чая согреет ее, — сказал Джеб.

Адам кивнул ему.

— Доброго дня вам, Фалстоун, — бросил Джеб на прощание и снова повернулся к Джону и Лютику.

Адам увел Персефону от загона к внутренней стене и тропе, ведущей обратно к замку.

— Фалстоун? — в замешательстве спросила Персефона.

— До смерти отца я был лордом Фалстоуном, — ответил он, и беспокойство в его голосе усилилось. — Титул учтивости.

— Джеб знал тебя тогда?

Адам ответил едва заметным кивком.

— Он провел в Фалстоуне почти всю свою жизнь. Много лет был главным садовником.

— А теперь?

— Ревматизм, — ответил Адам. — Он все еще присматривает за живой изгородью. И время от времени помогает сыну в конюшнях.

— Джону, — сказала Персефона, и на нее внезапно снизошло озарение: фамильное сходство, его знания о Джоне и лошадях. Джеб был отцом Джона.

— Остался ли в Фалстоуне кто-то ещё из прежних слуг? — спросила она, хотя все её помыслы были лишь об Адаме. Что сталось с его матерью? Какая беда выжгла его взгляд, оставив лишь пустоту? Эта боль никуда не исчезла, она лишь таилась за маской безучастия, которую Персефона лишь теперь, с замиранием сердца, начала приподнимать.

— Миссис Смитсон начинала здесь простой горничной, — Адам шел подчеркнуто прямо, чеканя слова с тем ледяным бесстрастием, за которое его обожали бы в лучших лондонских гостиных. — С тех пор минула целая вечность. Что же до Бартона, он служит в Фалстоуне по меньшей мере столько же, сколько я живу на свете.

Адам мог сколько угодно казаться безразличным — Персефона больше не доверяла своему умению разгадывать его жесты или тон, — но сама она, без сомнения, была охвачена самым живым интересом. Бартон, дворецкий, знал Адама всю его жизнь. Как и Джеб. И, вероятно, миссис Смитсон.

Если кто и понимал эту загадку, за которую она вышла замуж, так это они. Но как можно подойти к собственным слугам с таким вопросом?

«Извините, не могли бы вы растолковать мне, что за человек мой супруг?» — Это звучало просто нелепо.

Персефона украдкой взглянула на Адама. Его взгляд был устремлен строго вперед. Она шла слева от него, именно так, как он, по её подозрению, и рассчитывал. Она неизменно оказывалась по левую руку. Его шрамы, в этом она не сомневалась, были ключами к его душе, такими же, как и то необъяснимое замечание о матери.

Ей отчаянно требовался кто-то, кто помог бы истолковать это. Но она доберется до сути, в этом была уверена. Глубоко внутри она чувствовала: разгадать этот шифр для неё теперь жизненно важно.

25.

У матери был талант подбирать слова. Судя по письму этой уважаемой дамы, имя Адама повторяли на все лады в каждой столичной гостиной. На сей раз «избранные десять тысяч» решили развлечься, строя догадки по поводу его недавней женитьбы.

«Говорят, Персефона уже покинула тебя».

— Спасибо, матушка, — пробормотал Адам, бросая её письмо на стол.

Очевидно, она полагала, что Адаму не хватает злобных сплетен общества. В отличие от неё, Адам предпочитал держаться как можно дальше от Лондона и оставаться в глуши так долго, как только мог себе позволить. Лишь дела в Парламенте вынуждали его бывать в столице.

Отец жадно проглатывал первые письма, которые мать присылала в Фалстоун после своего переезда в Лондон. Адам наблюдал за тем, как он читает, затаив дыхание и надеясь, что отец вот-вот скажет: она возвращается. Спустя полгода Адам перестал надеяться, а отец начал попросту сжигать письма, даже не распечатывая.

— Нам без нее лучше, — говорил ему отец. — Она нам здесь не нужна.

Они вдвоем ни от кого не зависели. Адам все дни напролет ходил за отцом тенью, узнавая угодья Фалстоуна до последнего вершка. Он узнал, где высаживают молодые леса, как, в зависимости от сезона, перемещается волчья стая, где стоят коттеджи арендаторов и кто в них живет. Он выучил имена всех слуг и знал, какие семьи служили в Фалстоуне из поколения в поколение. Отец учил его быть герцогом, исполнять свой долг.

Ни он, ни его отец не нуждались ни в единой душе, кроме друг друга. А потом отец умер.

В семь лет Адам стал герцогом Килдером. Мать приехала в Фалстоун на похороны и казалась искренне опечаленной. Она осталась лишь на то время, что потребовалось няне Робби, чтобы собрать личные вещи Адама, и помахала платком, когда дорожная карета Фалстоуна повезла мальчика в Харроу.

Адам потер глаза, откидываясь в кресле, которое неизменно занимал, когда оставался один в своей библиотеке. Он не мог унять воспоминания, которые вовсе не желал воскрешать в памяти.

В первые недели Харроу стал для него сущей пыткой. Отец был мертв всего месяц. Адам носил черную траурную повязку на рукаве синей куртки и, подавленный горем, удерживался от слез лишь тем, что кусал внутреннюю сторону щек до крови. В те первые месяцы он привык к металлическому привкусу крови во рту.

Но к чему он так и не смог привыкнуть, чего никак не ожидал — так это пристальных взглядов и шепотков. Он знал, что его лицо изуродовано шрамами, знал, что сделали с ним хирурги. Но в Фалстоуне никто не глазел на него. В Фалстоуне это никого не заботило, за исключением матери и её вечного: «мой бедный мальчик».

— Не жалей его, Гарриет, — настаивал отец всякий раз, когда мать называла Адама своим излюбленным прозвищем. — Адам — будущий Килдер. Он должен научиться держать удар.

Джеб Хэндли и отец рано начали его обучение, обучая его драться на заднем дворе Фалстоуна. Харроу предоставил массу возможностей применить эти навыки. Благодаря своему неоспоримому тону и властной осанке — еще одному оружию, перенятому у отца, — а также умению подкреплять угрозы делом, другие мальчики быстро научились верить слову герцога Килдера.

Сверстники оставили его в покое, и в своем одиночестве Адам думал о Фалстоуне, об отце и изо всех сил старался не думать о матери. Его изоляция продлилась ровно два семестра и внезапно закончилась в тот день, когда группа старших мальчишек решила поколотить тощего паренька, который был гораздо младше их.

Адам видел их жертву и раньше — этот мальчишка всегда казался слишком маленьким, слишком беззащитным. Несмотря на то, что врагов было больше, а сам он был щуплым, парень защищался с решимостью, которой Адам не мог не восхититься. И он вмешался в драку. Самому Адаму было всего семь, но ход сражения изменился в то же мгновение, как он вступил в бой. Весь Харроу знал, что он не считает нужным драться по правилам: для него не существовало запретных приемов или неприкосновенных частей тела. Он был неумолим и порой свиреп.

К концу первого года в Харроу Адаму больше не нужно было драться. Он стал легендой. И у него появилась тень.

Тощий мальчишка не отходил от него с того самого дня, как Адам сломал носы двум его обидчикам и чуть не перебил руку третьему. На самом деле, Гарри — который давно перестал быть тощим — находился в библиотеке Адама в этот самый момент. Он был единственным человеком из всех, кого знал Адам, кто остался с ним.

«Говорят, Персефона уже покинула тебя».

Адам с беспокойством покосился на письмо матери, брошенное на столе. Его план заключался в том, чтобы жениться на леди, которая могла бы уехать — что она неизбежно и сделала бы, — и её отсутствие нисколько не тревожило бы его. Женщина, без которой ему было бы лучше, в которой он бы не нуждался. Но мысль о том, что Персефона может уйти, вызывала в нем чувства, далекие от безразличия. Адам резко встал и подошел к камину.

Мать оставалась в поместье годами, прежде чем переехать в столицу. Но до своего окончательного отъезда она часто пропадала. Каждый раз, когда приезжал новый хирург, матушка уезжала. Она велела ему быть храбрым, говорила, как ей жаль, а затем уезжала. Ньюкасл был одним из её любимых мест. К тому времени, когда его новые раны заживали настолько, что боль становилась терпимой, она возвращалась.

«Мой бедный мальчик» — таковы всегда были её слова приветствия.

Какая разница будет ему, если Персефона решит проводить недели и месяцы вдали от Фалстоуна? Или если она в конце концов уйдет насовсем?

Адам отошел от каминной полки и пересек комнату, направляясь к окну, выходящему в её сад. Он начал воспринимать этот сад за живой изгородью как нечто, принадлежащее Персефоне. Она проводила там много времени: читала, сидела, гуляла. Дважды он видел, как она сидела на каменной скамье в дальнем углу и плакала.

Какая разница, если она уйдет? Разница была куда больше, чем он мог предположить, когда впервые писал своё предложение о браке. Начать хотя бы с того, что он знал: он не сможет спать. И вчера он обнаружил, что ему нравится гулять с ней.

Они прошли всего лишь от конюшен до замка, но ему нравилось, что она рядом, что её рука лежит на его руке.

Она заставила его смеяться. Он до сих пор усмехался, вспоминая их ночной разговор. В воображении он видел, как они, гремя тяжелыми латами, берут окрестные земли приступом, желая обратить их в собственность Килдера. С кем еще он сможет так смеяться, если её не будет рядом?

Адам покачал головой. Нет смысла отрицать очевидное. Если Персефона уйдет, он будет скучать. Он, который никогда ни по ком не скучал, будет тосковать о ней.

Он взглянул на картину, висевшую над камином. Это был последний портрет его отца, написанный менее чем за три месяца до его смерти. Предполагалось, что это будет семейный портрет, но матушка так и не вернулась к моменту позирования. Адам знал, что она и отец обменивались резкими письмами по этому поводу. Матушка настаивала, чтобы художник изобразил Адама без шрамов. Отец стоял на своем.

И вот он здесь, Адам, которому почти семь, со шрамами, выставленными на обозрение всему миру, стоит рядом с отцом, совершенно не ведая о жестоком ударе, который вскоре нанесет ему судьба. Изображение отца приковало взгляд Адама. Скучал ли тот по матери? Глядя в прошлое с высоты взрослого опыта, Адам понимал: отец скучал.

— Адам?

Он резко обернулся на звук голоса. Персефона стояла в дверях, сжимая в руках письмо.

— У тебя найдется минутка?

Адам ответил кивком, ощущая нелепую неловкость. Когда в голове роится столько противоречивых мыслей о ком-то, внезапное появление этого человека сбивает с толку до крайности.

Персефона вошла в комнату, и Адам почувствовал, как участился его пульс. В последнее время она часто действовала на него так, и он не мог найти этому объяснения. Казалось, будто она заставляет его нервничать. Никто и никогда не заставлял его нервничать.

— Какая чудесная комната, — сказала Персефона, оглядываясь. — Миссис Смитсон пропустила её, когда проводила мне экскурсию. Кажется, я никогда здесь не была.

— Сюда никто не заходит. — Адам почувствовал необъяснимое раздражение, вторжение в его личное пространство выбило его из колеи.

— О. — Она отступила назад. Адам подумал, не было ли это непроизвольным инстинктом, ведь она, казалось, едва осознавала собственное отступление. — Значит, я мешаю?

Это была идеальная возможность отослать её прочь, вернуть себе последнее убежище. Она уже захватила его спальню. Однако он поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы она уходила. Он не видел Персефону весь день, а время уже перевалило за полдень.

Джон сказал ему, что на Атласе всё еще нельзя ездить верхом. Чем занималась Персефона все утро, когда её привычная прогулка была отменена? Он гадал, как она проводит время, о чем думает. Для него это было странное чувство — думать о другом человеке так много, как он думал о ней.