Хотя нет, понимал. Она поцеловала его первой. Никто не целовал его так со времен детства, со времен старой нянюшки. Но почему ее нежный жест вызвал в нем такую бурю? Адаму не нравилось терять контроль. Если он не найдет объяснения этому безумству, он может совершить его снова.

— Я только что поцеловал Персефону, — пробормотал он, окончательно сбитый с толку.

— Я заметил.

Адам метнул в Гарри суровый взгляд.

— Тебе следовало проявить такт и смотреть в окно. — Ну почему Гарри всегда оказывается свидетелем его позора?

— Полагаю, Персефона тоже это заметила, — Гарри и не думал смущаться. — И это, мой друг, весьма кстати. Если бы она не почувствовала твоего поцелуя, мне пришлось бы усомниться в твоих способностях.

— Заткн...

— Знаю, знаю: «Заткнись Гарри». — Тот весело рассмеялся.

Адам начал раскаиваться в затее с письмом почти сразу, как отправил его. Если бы этот никчемный дядя Персефоны хоть немного постарался, Адаму не пришлось бы вмешиваться. Но это не объясняло, зачем он пообещал Адмиралтейству выкупить для Лайнуса чин лейтенанта. С его покровительством мальчик мог бы далеко пойти.

Это было разумно. И всё же Адам не находил оправдания своей вовлеченности.

— Персефона была несказанно рада письму, — прервал его мысли Гарри.

«Да», — нехотя признал Адам, подавляя мимолетную улыбку. Радость на ее лице стоила всех хлопот.

— Судя по тому, как ты торжественно вручил ей конверт, это была не записка от тайного воздыхателя с приглашением в беседку?

— Это письмо от ее брата.

— От того самого, что числился пропавшим?

— Нет, Гарри, — ядовито отозвался Адам. — Это послание с того света, от покойника. Разумеется, от младшего!

— Какой суровый тон для разговора с тем, кто едва не отдал богу душу. С тем, кто покорно считал ворон за окном, пока ты вовсю любезничал с собственной женой.

— Ты и глаз не сводил с нас, и никакой опасности для твоей жизни не было. Если бы я хоть на миг поверил, что обычная простуда способна тебя доконать, я бы самолично окунул тебя в озеро при первой же метели.

— Освежающее купание — это чудесно, — кивнул Гарри.

Ну почему этот негодяй никогда не принимает его слова всерьез?

— Смею предположить, судя по тому, как пылко тебя благодарили, вести о брате прибыли не без твоего участия.

— В минуту слабости я отправил пару строк, — буркнул Адам.

— И зная тебя, ты обратился прямиком к Первому лорду Адмиралтейства, — рассмеялся Гарри. Но тут же стал серьезнее. — Не так ли? И это дало плоды. Даже флот Его Величества склоняет голову перед герцогом Килдером.

— Это попахивает изменой, Гарри.

— Но это чистая правда. Письмо от герцога Килдера может перевернуть мир. — Гарри выглядел в высшей степени довольным. — По крайней мере, оно в мгновение ока закрыло «Вепрь и Кинжал». Слышал, старина Смит был вне себя от ярости.

— Он негодяй, — отрезал Адам. — Человек, который берет золотой за лист бумаги и чернила с умирающего, а потом не дает ему даже воды, не заслуживает права держать трактир.

— Говорят, он рвал и метал, когда по указу судьи его заведение прикрыли, — добавил Гарри.

Адам лишь пожал плечами. Мистер Смит был далеко не первым человеком, чью жизнь он превратил в кошмар.

— Как я и сказал, — улыбнулся Гарри, — Ваша Светлость может управлять страной одним лишь щелчком пальцев.

Адам не стал бы произносить это вслух, но Гарри был прав. При желании Адам мог бы влиять на исход войны с Францией сильнее, чем Корона и весь Парламент. Но забот у него хватало и в стенах собственного дома.

Например, жена, целовать которую, как выяснилось, было несказанно приятно. Этого осложнения он не предвидел. Он планировал оставаться столь же холодным и безучастным к ней, как и ко всему остальному миру.

Он чувствовал себя загнанным в угол. Он не знал, почему поцеловал ее, и не представлял, что делать дальше. Кроме одного — держаться от нее как можно дальше.

22.

Вся его выдержка пошла прахом.

В ту ночь волчья стая завыла рано. То ли Персефона, чья нервозность при этих звуках передалась и ему, разбередила его чувства, то ли волки подошли к замку ближе обычного. Вой звучал громче, чем прежде. И сама Персефона теперь тоже была ближе. Лишь несколько мгновений назад она прокралась в спальню на цыпочках. После привычного шепота: «Адам?», она поспешила к кровати и забралась на нее куда быстрее, чем в прошлые ночи.

Снаружи раздался особенно зловещий вой. Адам услышал, как Персефона тихонько застонала.

— Они воют всё громче, — прошептала она самой себе.

Именно по этой причине он и решил держаться подальше от своей жены. Слыша тревогу в ее голосе, Адам чувствовал непреодолимый соблазн протянуть руку и коснуться ее. Он поймал себя на мысли: не станет ли ей менее страшно, если он возьмет ее за руку? Но он тут же отогнал это искушение. Она, верно, выбежала бы из комнаты так быстро, как только несли бы ее ноги.

Адам почувствовал, как кровать качнулась — Персефона сменила положение. Она часто ворочалась во сне. Поначалу это раздражало его, но последние пару ночей он ловил себя на том, что просыпается, если она долго не шевелится. Он подсматривал за ней, убежденный, что она покинула комнату, но неизменно находил ее в ворохе одеял. Тогда он лежал и смотрел на нее, желая удостовериться, что она всё еще дышит.

Это лишь доказывало, что он лишается рассудка. Только идиот мог всерьез опасаться столь маловероятного исхода.

— Спасибо за письмо, Адам, — прошептала Персефона. Он понял, что она повернулась к нему лицом. Обычно она этого не делала.

Ему так хотелось открыть глаза. Зачем? Ведь он твердо решил соблюдать дистанцию. А какую большую дистанцию может соблюсти человек, нежели притвориться крепко спящим?

— Лайнус кажется счастливым, — продолжала Персефона, ее голос не поднимался выше шепота. — Он не упомянул Эвандера, и это меня немного беспокоит. Он всегда избегал расстраивающих его тем. Но он пообещал писать и дальше.

Почему Персефоне было легче разговаривать с ним, когда он спал?

— Надеюсь, Лайнус напишет папе. Он и девочки тоже будут за него волноваться.

Адам почувствовал, как она снова шевельнулась, и ворох одеял коснулся его руки. Та дистанция, которую он намеревался сохранять, стремительно исчезала.

— Спасибо, Адам, — повторила она. — Я знаю, тебе не нравится, когда я благодарю тебя за то, что ты делаешь, но я действительно очень признательна.

Казалось, после этих слов Персефона устроилась поудобнее — беда была лишь в том, что устроилась она вплотную к нему.

В какой момент Персефона начала пахнуть лавандой? И в какой момент Адам вообще узнал, как пахнет лаванда?

Вскоре Персефона начала издавать те самые звуки, что свидетельствовали о глубоком сне, Адам открыл глаза. Она была всего в нескольких дюймах от него.

Лаванда. Адам тряхнул головой. Он и подумать не мог, что станет замечать подобные вещи. Или то, что прядь волос Персефоны упала ей на лицо. Должно быть, это ужасно ее раздражало.

О чем он только думал? Персефона спала. Она даже не заметила бы этих волос.

Однако Адам, казалось, не мог замечать ничего другого. Даже в тусклом сиянии углей в камине ее волосы, казалось, мерцали. Осторожно, медленно он протянул руку и коснулся пряди. Мягкая. Адам убрал волосы с ее лица.

Она действительно была слишком хороша, чтобы быть замужем за ним. Жалела ли она, что приняла его предложение? Он надеялся, что нет.

Она сказала, что ей понравилось целоваться с ним.

«Не совсем так», — признал он про себя. Она сказала, что у него это «хорошо получается».

«Очень хорошо», — поправил себя Адам.

Дьявольщина, как же ему хотелось поцеловать ее снова.

Адам резко перевернулся на другой бок, сдвинувшись к самому краю кровати. Дистанция, напомнил он себе. Это жизненно необходимо.

Он начал обнаруживать, что Персефона обладает сверхъестественной способностью заставлять его думать и делать то, чего он в ином случае никогда бы не совершил. И мысли его начали задерживаться на ней дольше дозволенного.

Лежа в неудобной позе на боку, он поклялся с этого мгновения сохранять между ними расстояние в целую комнату.

«По крайней мере, днем», — поправил он себя. В конце концов, волки пугали ее. Что ж, он будет ютиться на самом краю постели, пока стая не научится вести себя тихо.

Часть его души надеялась, что они не научатся никогда.

***

На мгновение Персефона не почувствовала ничего, кроме шока. Она ехала верхом — это она помнила.

— Персефона? — голос Адама донесся до нее словно из другого мира.

Она несколько раз моргнула. Окружающий мир никак не желал обретать четкость.

— Персефона? — голос Адама звучал встревоженно.

— Адам? — еще пара мгновений, и она смогла его разглядеть. Он стоял перед ней на коленях, а значит, она лежала на земле. И он выглядел обеспокоенным.

— Что случилось?

— Медовик сбросил тебя, — сказал Адам. — Ты цела? Можешь сесть?

— Не знаю. — Персефона чувствовала себя совершенно сбитой с толку. Она не могла понять, было ли это смятение вызвано падением, которое она помнила лишь смутно, или тем фактом, что Адам касался ее лица и смотрел на нее так, будто искренне переживал.

— Позволь мне помочь тебе, — сказал Адам.

Прежде он никогда не предлагал ей помощи. Однажды он принес ей пальто и фактически швырнул его ей. Адам подложил руку ей под спину и без видимых усилий помог сесть, всё еще не выпуская ее.

— Тебе больно?

Персефона покачала головой, не в силах отвести от него глаз. Она никогда не видела его таким: взволнованным и нервным.

— Почему ты была на Медовике? — Адам провел рукой по ее руке, словно проверяя, нет ли переломов. — Медовик не такой покладистый, как Атлас. Ты еще не готова к строптивой лошади.

— Атлас потянул ногу, — Джон сказал ей об этом, когда она пришла на ежедневную прогулку.

— А ты? Ты ничего не потянула? Не ушиблась?

— Ты уже спрашивал об этом.

— Человек может погибнуть, упав с лошади, — Адам помог ей подняться на ноги.

— Не при такой медленной езде. — Сознание понемногу возвращалось к ней, и туман в голове начал рассеиваться.

— Пожалуй, так, — Адам никогда прежде не казался таким рассеянным. Он не отводил взгляда. Шесть недель она видела лишь его профиль, и вдруг Адам смотрел прямо на нее. Он снова коснулся ее лица, так нежно, так заботливо. Персефона закрыла глаза. Почему он не мог быть таким всегда? — Ты уверена, что не ранена?

— Думаю, у меня всё будет болеть, — она прижалась щекой к его ладони.

— Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова садилась на Медовика, — произнес Адам прямо ей в ухо. В последний раз, когда он был так близко, он поцеловал ее. Персефона почувствовала, как лицо заливает румянец при этом воспоминании. — Ты будешь ходить пешком, пока Атлас снова не будет в строю.

— Ваша Светлость, — прервал их голос Джона Хэндли.

Персефона подавила вздох разочарования. К ее удивлению, Адам не отстранился. Она почувствовала, как он обнял ее за талию и притянул ближе. Открыв глаза, она оказалась лицом к его плечу. Она не упустила возможности и положила голову ему на плечо, с приятным удивлением почувствовав, как он обнял ее крепче.

— С Ее Светлостью всё в порядке? — спросил Джон.

— Я не хочу, чтобы моя жена ездила на Медовике, — произнес Адам властным тоном.

— Медовик обычно очень спокоен. Не могу объяснить, что случилось. Будто его что-то напугало.

— Я не хочу видеть Ее Светлость на Медовике.

— Слушаюсь, Ваша Светлость, — Джон почтительно коснулся козырька.

Персефона снова закрыла глаза, наслаждаясь моментом. Она часто представляла себе утешение в объятиях мужа. Лишь немногие из ее девичьих грез оказались правдивыми за короткие недели замужества. Она была полна решимости продлить это мгновение как можно дольше.

— Займись Медовиком, — распорядился Адам. Затем, склонив голову к Персефоне, добавил: — Твоя камеристка приготовит тебе горячую ванну — это поможет снять ломоту.

— В самом деле, нет нужды в такой суете, — сказала Персефона, до глубины души наслаждаясь каждой секундой этой суеты.

— Ты заговоришь иначе, когда не сможешь спуститься к обеду из-за боли в мышцах, — Адам вывел ее из загона.

— Это очень любезно с твоей стороны, Адам.

— Глупости. — Он отмахнулся от ее благодарности, как она и ожидала. Его рука по-прежнему лежала на ее талии. — Тебя сбросила лошадь, Персефона. Любой порядочный джентльмен был бы обеспокоен.

— Тогда спасибо тебе за то, что ты порядочный. — Она прислонилась к нему, пока они шли.

— Пожалуйста, — ответил Адам с заметным смущением. Но, как поняла Персефона с улыбкой, он не отверг ее благодарность. Это не было огромным шагом вперед, но всё же это было нечто.

— С Ее Светлостью произошел несчастный случай, — сообщил Адам Бартону, едва они переступили порог замка. — Распорядитесь, чтобы в ее гардеробную подали горячую ванну, и пусть кухарка приготовит мазь от ушибов.

— Разумеется, Ваша Светлость, — Бартон поспешил исполнять приказания.

К тому времени как они достигли её покоев, на губах Персефоны сияла улыбка. Если не считать того мгновения, когда она держала в руках письмо от Лайнуса вчера, она редко улыбалась с самого приезда в Фалстоун.

— С кухни могут прислать поднос с едой, если ты не пожелаешь спускаться к ужину, — произнес Адам, и в его голосе вновь зазвучало отчуждение.