Он ожидал, что мистер Пойнтер ухмыльнется. В нем было достаточно от Гарри, чтобы поступить именно так. Викарий выглядел заинтригованным, возможно, даже немного удивленным, но не ухмыльнулся. Словно он и не подозревал, что именно делает, уходя столь картинно. Миссис Пойнтер замерла, наполовину поднявшись, ее спина неловко изогнулась над темно-красной обивкой софы.

— Пожалуй, вам стоит попробовать эти прекрасные кексы. — Мистер Пойнтер совершенно непринужденно вернулся на место, которое он оставил подле своей жены. — Или чашечку чая.

— Глоток бренди был бы полезнее, — пробормотал Адам.

— Сядь, дорогая, — сказал мистер Пойнтер жене, словно Адам ничего не произносил. — И обязательно попробуй лимонный кекс. Восхитительно.Персефона, не теряя ни секунды, с вежливой улыбкой предложила тарелку с ломтиком похваленного кекса жене викария.

— Благодарю вас, — пробормотала она, и голос ее сорвался. Адам едва ли не жаждал услышать ее нелепое щебетание. Всякий интерес к людям у него пропадал в ту самую минуту, когда они начинали содрогаться в его присутствии.

Персефона подошла к Адаму.

— Ты уверен, что не хочешь чаю?

Адам покачал головой. Он до сих пор не верил, что допустил подобное.

— Я не знала, Адам, — прошептала Персефона. — Если ты хочешь, чтобы они ушли…

— Пусть допивают чай. — Он поражался собственной непоследовательности. Она дала ему идеальный шанс выставить Пойнтеров вон, но когда Персефона вознаградила его безумие сияющей улыбкой, Адам почти обрадовался.

— Я была уверена, что мое общество никому не интересно, — едва слышно продолжала она. — Я и помыслить не могла, что ты просто не пускаешь гостей на порог.

— Вероятно, они изначально и не приходили. — Адам сам удивился тому, как охотно обсуждает сложившуюся ситуацию. Какое ему дело до того, что Персефона думает о правилах? Но это было совершенной ложью. Он хотел, чтобы она поняла, хотел, чтобы знала: ее не отвергали. Это был странный порыв для него, но он продолжил: — Каждая семья в округе знает, что Фалстоун закрыт для посетителей.

Персефона тихо произнесла:

— Но ведь я могла бы сама навещать соседей.

У Адама мгновенно все сжалось внутри.

— Нет. Тогда им придется наносить ответный визит. Я не допущу, чтобы Фалстоун наводнили толпы людей.

Персефона замялась, в ее глазах отразилась целая буря эмоций.

— Разумеется. Благодарю, что позволил им остаться. Мне было очень приятно.

Адам почувствовал себя сущим чудовищем. Было очевидно, что ее смирение далось ей нелегко. А почему бы ей не желать общества? Ей незачем было избегать встреч. Он же, напротив, точно знал, каково это — когда на тебя глазеют и шепчутся за спиной. Звери в королевском зверинце лондонского Тауэра ничем не превосходили Адама, когда дело доходило до роли зрелища для бессердечных и любопытных.

— Разумеется, ты должна нанести миссис Пойнтер ответный визит, — внезапно уступил Адам. — Насколько я слышал, она регулярно принимает у себя полграфства.

— Значит, так я смогу познакомиться с соседями? — Тон Персефоны оставался осторожным.

— Если ты этого хочешь.

Улыбка вернулась на ее лицо. Адаму пришлось приложить усилие, чтобы не улыбнуться в ответ. Он знал, как ужасно выглядит его лицо в такие моменты.

К тому времени как Пойнтеры откланялись, у Адама не осталось ни малейшего желания улыбаться. Они быстро освоились, чувствуя себя совершенно непринужденно. Если они питали какие-либо мысли о возвращении, их ждало горькое разочарование. Миссис Пойнтер успела засыпать Персефону всеми местными сплетнями. О миссис Такой-то ходили слухи, что она снова в тягости, а миссис Такой-то, поговаривали, переделывает свою гостиную во французском стиле, и не было ли это ужасно непатриотично. Адам умирал от скуки. Однако ее последняя реплика заставила его поморщиться:

— Ах, как бы мне хотелось увидеть вас на наших балах, Ваша Светлость! Разумеется, по истечении положенного срока траура. Должна заметить, что наш округ не видел герцога и герцогини Килдер на своих балах уже более тридцати лет.

В этот момент Адам был готов собственноручно выставить женщину за дверь. Он достаточно проявил гибкость. Но танцевать не собирался.

21.

— И миссис Эдкок тоже выросла в Шропшире, — рассказывала Персефона Гарри. Они сидели в малой гостиной после обеда, спустя неделю после того памятного визита четы Пойнтеров в Фалстоун. Гарри, хоть всё еще не вполне оправился от недуга, уже окреп настолько, чтобы составлять компанию ей и Адаму за столом и совершать небольшие прогулки по дому в течение дня.

— Ты знакома с миссис Эдкок? — вмешался в разговор Адам. Голос его прозвучал отнюдь не приветливо.

— Мы встретились в доме викария. — За минувшую неделю она дважды совершила поездку в три мили. Во время ее первого визита там присутствовало лишь несколько дам из округи, но сегодня днем ее приветствовали уже более дюжины леди. — Она любезно пригласила нас на ужин.

Лицо Адама в мгновение ока потемнело, словно перед грозой.

— Она, казалось, и сама ждала, что я отклоню приглашение, — поспешно добавила Персефона. — Так что мне не составило труда ответить отказом.

Он немного смягчился.

Персефона старалась не выдать своего разочарования. В доме Ланкастеров было принято разделять трапезу с соседями. Ей не хватало этого простого человеческого общения, не хватало ощущения, что рядом есть друзья.

— Кто еще был у викария? — осведомился Гарри.

Благодарная за ту нотку одобрения, что прозвучала в его вопросе, Персефона воодушевилась.

— Миссис Милстон с дочерью. Леди Хеттершем.

Адам пробормотал на это что-то нечленораздельное.

«По крайней мере, он слушает», — подбодрила себя Персефона.

— И мисс Гринберро.

Дверь гостиной отворилась, прервав список, который Персефона только начала перечислять. Вошел Бартон, в руках он держал привычный серебряный поднос, на котором белело довольно пухлое письмо.

«От Артемиды? Или, быть может, от папы?»

Персефона с замиранием сердца следила за его приближением. Однако Бартон остановился подле Адама.

Значит, письмо не из дома. Персефона попыталась скрыть досаду, но разочарование было слишком острым. Чем дольше длилась разлука с семьей, тем сильнее была тоска.

— И какого ты мнения о нашей местной старой деве? — спросил Гарри.

На мгновение Персефона замешкалась, но тут же поняла, что речь идет о мисс Гринберро.

— Она была очень тихой, так что я не успела составить о ней суждения. — Седина мисс Гринберро так живо напомнила Персефоне ее бабушку, что она заранее прониклась к этой леди симпатией.

— Персефона. — Адам прервал их беседу, протягивая ей письмо.

— Это мне?

— Адресовано мне, — ответил он. — Но оно объяснит другое письмо.

— Другое письмо?

Адам почти уронил послание Персефоне на колени, и лишь тогда она заметила, что за листом качественного пергамента скрывается второе, запечатанное письмо. Она начала с открытого листка.

«Ваша Светлость,

Лорд Бархэм, Первый лорд Адмиралтейства, передал мне Ваши изыскания касательно двух мичманов на борту «Триумфатора». Как капитан судна, я приложу все усилия, чтобы предоставить Вам искомую информацию.

Мичман Эвандер Ланкастер, как Вам уже известно, скончался от ран, полученных при Трафальгаре, и, как и большинство павших в то время, был упокоен на кладбище Гибралтара подле своих боевых товарищей. Мичман Лайнус Ланкастер…»

Персефона затаила дыхание. Сколько дней и ночей она провела в ожидании вестей о Лайнусе! Поиски ее дяди не дали плодов. Она то представляла его сгинувшим в пучине, то терзаемым тяжкими ранами. Теперь неизвестности пришел конец, и это пугало ее.

— Читай же, Персефона. — Адам, очевидно, заметил ее замешательство. Она ждала от него нетерпения, но в голосе его не было и тени раздражения. — Это не дурные вести.

«... Мичман Лайнус Ланкастер получил лишь легкие ранения в той битве и остается на борту «Триумфатора». Разумеется, ему будет предоставлен увольнительный билет на берег, когда мы вернемся в порт. Наш штурман начал давать молодому Ланкастеру уроки, так как обнаружил у юноши природную склонность к морской математике.

Адмиралтейство известило меня, что если мичман Ланкастер пожелает оставить службу и вернуться к семье, ему будет дозволено сделать это с получением почетной отставки из Королевского флота. Однако, если он решит остаться, мне также сообщили, что по завершении положенных шести лет службы для него будет выкуплен чин лейтенанта.

Прилагаю краткое послание от Ланкастера его сестре, Герцогине Килдер.

Рад был оказать подобную услугу Вашей Светлости и остаюсь Вашим покорным слугой,

Капитан Грегори Хэттфилд, линейный корабль «Триумфатор».

Персефона жадно схватила запечатанное письмо, лежавшее у нее на коленях. Она вгляделась в почерк, но не узнала его. Эвандер всегда писал за двоих. Неужели это действительно рука ее младшего брата? Того самого, которого она уже оплакала в своем сердце?

Она прижала письмо к груди, борясь с подступающими слезами. Она не плакала уже целую вечность.

— Ты же обещал, что новости добрые, — услышала она тихий голос Гарри, обращенный к Адаму.

— О, так и есть! — поспешно воскликнула Персефона. — Я просто... о, я совершенно потрясена. Видишь ли, мой брат Лайнус жив и здоров.

Гарри тепло улыбнулся ей:

— Это воистину прекрасная новость.

— Боюсь, я разрыдаюсь как маленькая девочка, едва примусь за чтение, — проговорила Персефона с невольным смешком. Шок от того, что она держит в руках весточку от Лайнуса, словно он вернулся из небытия, лишил ее всякого самообладания. Она поднялась, не выпуская письма из рук. — Прошу меня простить, я бы предпочла остаться наедине с собой.

Гарри и Адам встали из почтения к ней. Только тогда Персефона заметила, что письмо капитана Хэттфилда соскользнуло на ковер. Она поспешно подняла его.

— Прости, Адам, — проговорила она, чувствуя, что улыбается как последняя дурочка. — Я уронила твое письмо.

Он коротким жестом пресек ее извинения:

— По правде говоря, оно более принадлежит тебе, чем мне.

В то мгновение до нее дошел весь смысл случившегося. Адам сам написал в Адмиралтейство, разыскивая ее братьев. Как он узнал, что ее дядя потерпел неудачу? Что заставило его взять на себя этот труд? Сам Первый лорд Адмиралтейства снизошел до участия в этом деле — и всё лишь затем, чтобы этот бесценный клочок бумаги в итоге оказался в её руках.

Адам не выносил благодарности, Персефона знала это. Но она не могла промолчать. Радость, чистая и звонкая, переполняла ее.

— Это, несомненно, самый добрый поступок, который кто-либо совершал ради меня. — Слова срывались с ее губ слишком пылко, но она не могла иначе. Гарри, проявив завидную деликатность, отошел к окну, давая им возможность объясниться. — Благодарю тебя, Адам. — Она не дала ему перебить себя. — Благодарю от всего сердца.

Ей хотелось кружиться и смеяться, как в детстве после удачной игры. Тогда папа подхватывал ее на руки и со смехом требовал поцелуя за свое поражение.

В эту минуту Персефону захлестнуло то же чувство безграничной признательности к человеку, который так часто казался холодным и безучастным. Оказалось, это не так. Он позаботился о ней. Он написал это письмо, и оно вернуло ей надежду.

— Спасибо, — прошептала она еще раз, сделала шаг к нему и запечатлела легкий поцелуй на его левой щеке, невольно коснувшись рукой его груди.

Она почувствовала, как лицо обдал жар, но ни на секунду не пожалела о своем порыве. Ей нужно было, чтобы он понял: его доброта спасла ее.

Облегченно вздохнув от того, что он не оттолкнул ее, Персефона робко улыбнулась и собралась уходить, мечтая поскорее запереться в своих покоях с письмом Лайнуса.

Однако она не успела сделать и шага. Адам вдруг потянулся к ней и с какой-то отчаянной решимостью притянул ее обратно к себе.

И поцеловал. Это не было вежливым жестом — это был поцелуй, подобного которому она не могла вообразить в самых смелых грезах. Глубокий, властный и совершенно неожиданный.

Персефона была уверена: если бы Адам целовал ее так в самую лютую стужу, она не почувствовала бы холода. В этом поцелуе было тепло, обещание защиты и нечто такое, что заставило ее сердце пропустить удар.

Так же внезапно Адам отпустил ее и отступил. Он выглядел почти испуганным собственной смелостью.

— У тебя это очень хорошо получается, — сорвался с губ Персефоны шепот. Придя в ужас от собственной откровенности, она попятилась к двери. — Я... пожалуй, пойду... прочту письмо.

— Да, это было бы разумно, — голос Адама звучал глухо и отстраненно.

Персефоне не нужно было повторять дважды. Она почти выбежала из гостиной, чувствуя, как кружится голова.

Внезапно ей стало ясно, почему ее подруга Гарриет три года назад позволила Джорджу Сэнфорду целовать себя в саду. И совсем не удивительно, думала Персефона, прижимая ладони к пылающим щекам, что спустя пару месяцев они обвенчались. Если Джордж целовал Гарриет так же, как Адам только что поцеловал её, то чудо уже то, что бедняжка Гарриет нашла в себе силы внятно ответить «да» на его предложение.

***

Адам тяжело опустился в кресло, стоило двери за Персефоной закрыться. Что, во имя всех святых, на него нашло? Он поцеловал ее. Без видимой причины, просто потому, что не смог удержаться. Он и сам не понимал, откуда взялось это неистовое желание.