— Адам? — Она подняла на него взгляд. Он тотчас отвернулся. — Когда Атлас поправится, смогу ли я поехать на прогулку вместе с тобой и Гарри?

— Атласу не поспеть за Зевсом, — отрезал Адам.

— Но разве ты не мог бы немного придержать Зевса? Или позволь мне присоединиться к вам в самом конце, когда Зевс уже умерит свой пыл.

— Тебе стоит ограничиться прогулками в леваде, — Адам сделал шаг назад.

Персефона последовала за ним, стараясь держаться рядом. Ведь только что он обнимал её так бережно, так нежно. Почему же теперь он отдаляется? Ей отчаянно хотелось, чтобы он снова заключил её в объятия, чтобы дал ей почувствовать себя желанной и нужной, пусть даже и не любимой в полной мере.

— Я бы хотела попробовать выехать за пределы замка, — сказала она. — Атлас не сбросил бы меня так, как Медовик.

— Я бы предпочел, чтобы ты не подвергала себя такому риску.

— Но ведь ты будешь рядом. — Она протянула руку и положила ладонь ему на грудь.

Он весь напрягся. Персефона заставила себя не отнимать руки, несмотря на разочарование, вызванное его явным недовольством. Почему он так внезапно стал холодным? Неужели ей лишь почудилось, что он оттаял к ней, хотя бы немного?

— Это не дает никакой гарантии…

Что-то в этом признании, в промелькнувшей в его голосе уязвимости, тронуло её до глубины души. Она подняла голову и запечатлела мягкий поцелуй на его губах.

Он не отстранился, но и не ответил на ласку. Надеясь вопреки всему, что он не так безразличен, как кажется, Персефона потянулась к его лицу, желая коснуться его щеки.

Быстро, как вспышка молнии, Адам перехватил её запястье и убрал её руку от своего лица. Она отступила, изумленная, но более всего — глубоко уязвленная.

— Мне жаль, — прошептала она, её сердце болезненно сжалось от того, как резко он отверг её нежность.

Адам выпустил её руку и отвернулся.

— Ванна должна помочь, — пробормотал он, уходя прочь. — И мазь.

— Адам! — позвала его Персефона.

Он не обернулся.

Персефона тяжело вздохнула. Очевидно, она превратно истолковала его заботу. И она определенно ошиблась насчет вчерашнего поцелуя. Он целовал её тогда, а она ложно приняла это за проявление нежных чувств. То, что её поцелуи ему нежеланны, только что подтвердилось с мучительной очевидностью.

В те краткие мгновения, когда Адам держал её на руках после падения, Персефона почувствовала пробуждение привязанности. Но он оттолкнул её. Она не понимала этого человека, не знала, что и думать об Адаме и об их браке.

Она всегда верила, что нежность между ними со временем вырастет. Она надеялась, что то тепло, которое она видела в нем мгновения назад, сохранится. Вместо этого он вновь стал далеким и холодным. Она рискнула, потянулась к нему, и была отвергнута.

Сдаваться было не в её правилах, но сейчас она ничего не могла поделать с охватившим её горьким разочарованием.

23.

Адам отбросил одеяло и сел в постели. Волки выли уже добрый час. Где, во имя всех дьяволов, носило Персефону?

Он поднялся с кровати. Ей давно следовало быть здесь. Никогда прежде она не медлила так долго. Адам пересек комнату, направляясь к смежной двери, но повернул обратно, так и не коснувшись ручки. Он вел себя нелепо. Персефона, вероятно, уже спала.

Она не спустилась к обеду. Возможно, ее падение оказалось куда серьезнее, чем ему показалось вначале. Адам снова подошел к двери, но замер прямо перед ней.

Пожелай Персефона войти, она бы вошла. И уж, конечно, она не хотела бы, чтобы он врывался в ее покои. Адам тряхнул головой и стремительно вернулся к кровати.

— Нелепо, — прорычал он себе под нос, с размаху бросаясь на подушки.

Адам закрыл глаза, твердо решив уснуть. Но мысли о Персефоне не давали ему покоя. Видит Бог, она напугала его до полусмерти. Они с Гарри вернулись с прогулки четверть часа назад, и вместо того, чтобы сразу отправиться в замок, как и подобало, Адам остался понаблюдать за тем, как Персефона держится в седле.

Его восхитило то, как уверенно она держалась на коне, чей нрав был куда суровее, чем у привычного ей Атласа. А затем эта проклятая лошадь сбросила ее. Адаму казалось, что он никогда в жизни не бегал так быстро. Когда она не поднялась сразу, его охватила паника.

Каким же глупцом он оказался. Ему следовало передать ее на попечение конюхов и держаться на расстоянии, как он и обещал самому себе. Но он слишком тревожился.

Адам снова открыл глаза. Было бессмысленно притворяться, будто он спит. Персефона лишила его душевного равновесия. Вид ее неподвижного тела на земле загона встревожил его сильнее, чем письмо о болезни Гарри. Это внушало больше ужаса, чем тот сон о волках, который он до сих пор помнил так отчетливо.

Она поцеловала его. Она действительно его поцеловала. Сначала он был слишком ошеломлен, чтобы шевельнуться, и лишь стоял, вдыхая ее аромат. А затем она коснулась его. Коснулась этих проклятых, чертовых шрамов — точно так же, как мать в далеком детстве. Мать проводила пальцем по самому длинному из них, что тянулся вдоль челюсти.

«Мой бедный мальчик», — говорила она.

Адаму не нужна была чья-либо жалость.

«Мне жаль», — сказала Персефона. С тем же успехом она могла бы сказать: «мой бедный мальчик». Муж приходит на помощь жене, которую сбросила лошадь, и что он получает взамен? Жалость. Он почти на руках донес ее до дома, но Персефона не видела в нем своего защитника. Все, что видела Персефона, — это шрамы.

— Здесь чертовски тихо, — проворчал Адам, снова садясь.

Снаружи донесся вой. Адам не сводил глаз с двери. Она не открывалась.

— Это просто смешно. — Адам снова поднялся на ноги. Он не мог уснуть и прекрасно понимал, что виной тому отсутствие Персефоны.

Он не страдал бессонницей с самого детства. В первые недели после того, как мать уехала в Лондон, он не мог сомкнуть глаз. Никакие слова и ухищрения няни не помогали.

В конце концов он научился заставлять себя спать — не самый легкий подвиг для шестилетнего ребенка.

Мать так и не вернулась. Но Персефона должна была вернуться.

Адам решительно подошел к смежной двери и отворил ее. Персефона не спала, Адам понял это, увидев пустую постель. Мгновение спустя он обнаружил ее: она сидела на подоконнике, отодвинув тонкие синие шторы, и пристально вглядывалась в темноту.

— Персефона. — Он старался, чтобы его тон звучал отстраненно и бесстрастно.

Она вздрогнула от звука его голоса.

— Адам! — Персефона обернулась к нему, выпустив штору из рук.

— Ты не спишь? — спросил Адам, чувствуя себя идиотом из-за столь бессмысленного вопроса.

— Я не смогла уснуть.

— У тебя все болит после падения? — В его памяти быстро промелькнуло воспоминание о несчастном случае.

Персефона покачала головой. За окном эхом отозвался вой, и она заметно напряглась. Она снова повернулась к окну, отдергивая занавеску.

— Сегодня они шумят, — заметил Адам.

Персефона безмолвно кивнула.

— И долго ты намерена сидеть у окна и сокрушаться из-за волков? — Адам подавил всплеск сочувствия к ней. Он знал, как сильно ее нервирует этот вой.

— Пока они не замолкнут, — ответила она едва слышным голосом.

Неужели она собиралась просидеть здесь всю ночь вместо того, чтобы прийти в его комнату, где она действительно смогла бы уснуть? Нет смысла бодрствовать обоим. Адам подошел к ее кровати и стянул одеяло. Подойдя к ней, он набросил его ей на плечи.

— Адам? — Персефона посмотрела на него с явным замешательством.

— Тебе следовало прийти, как только волки начали выть. — Адам направился к двери.

— Прийти? — повторила она.

— И устроиться на постели. — Он остановился у порога и обернулся, выжидая.

— Ты знал? — прошептала Персефона, заметно побледнев. — Я… я думала… я думала, ты спал.

— Спал? — переспросил Адам с иронично поднятой бровью. — В этом-то и проблема.

— Проблема?

— Я не могу уснуть. — Он покачал головой, поражаясь нелепости ситуации. — Ты испортила мне комнату.

— Что ты имеешь в виду под словом «испортила»? — Ее лоб прорезала морщинка недоумения.

— Прежде в моей спальне было тихо. А потом стала приходить ты и издавать все эти звуки…

— Звуки?

— Когда спишь.

— Я издаю звуки? — Бледность на ее лице сменилась нежным румянцем.

— И ворочаешься, — добавил Адам. — Постоянно.

— Боже правый, — прошептала она, прижимая ладони к щекам. Одеяло соскользнуло на пол.

Адам раздраженно вздохнул и вернулся к ней.

— Никогда в жизни мне не было так неловко. — Персефона отвернулась от него. — Я была совершенно уверена, что ты спишь.

Адам снова поднял одеяло и укутал ее. Лаванда. Адам отступил на шаг.

«Дистанция», — напомнил он себе.

— Должно быть, ты считаешь меня последней трусихой, — прошептала Персефона. — И нахалкой. И… и…

Адам протянул ей руку. Она стояла молча, просто глядя на его ладонь. Адам опустил руку. Очевидно, она нуждалась в его обществе не больше, чем его собственная мать или любой другой человек, которого он когда-либо знал.

Адам пошел прочь к двери. Ему вообще не следовало входить. Герцог Килдер ни у кого не просит милостей. Когда-то он научился заставлять себя спать, сможет и теперь. И ему все равно!

— Адам?

Он замер на месте.

— Я действительно издаю звуки во сне?

Он кивнул.

— Сильные? — В ее голосе слышалось смущение.

— Нет. — Он засунул руки в карманы халата. — Как… как щенок. Тихие звуки.

— И это тебя не беспокоит? — На ней было одеяло, обернутое точно так же, как и все предыдущие ночи в течение многих недель.

— Я привык. — Он почувствовал, что этот разговор ему слишком неприятен, чтобы продолжать смотреть на нее.

— Я не хочу тебе мешать. — Ее голос звучал ближе.

— Не помешаешь.

— Хорошо.

— Хорошо? — Адам оглянулся на нее через плечо.

— В твоей спальне волки пугают меня не так сильно. — Персефона даже слегка улыбнулась. Она прошла через смежную дверь.

— Неужели там они воют тише? — Адам последовал за ней.

— Нет, — ответила она. — Просто я рассудила так: если стая когда-нибудь ворвется в замок, тебя они съедят первым.

Адам был благодарен судьбе за то, что шел позади нее. Это замечание вызвало у него невольную улыбку. Стоило ей увидеть его обезображенную улыбку, и они тут же вернулись бы к «мне жаль» и «мой бедный мальчик».

Минуту спустя они вернулись к заведенному порядку. Персефона лежала, свернувшись калачиком и надежно укутавшись в одеяла. Адам уже чувствовал, как наваливается усталость.

Как случилось, что всего за несколько недель он стал зависеть от нее в такой жизненно важной вещи, как сон? Адам поклялся себе после отъезда матери двадцать лет назад, что никогда не будет ни от кого зависеть.

«Люди зависят от герцогов. Герцоги не зависят от людей», — говорил отец. До отъезда матери в город он никогда не произносил этих слов.

— Доброй ночи, Адам, — донеслось из кокона одеял.

Так говорила няня Робби: «Доброй ночи, маленький Адам». Больше никто и никогда. Адам закрыл глаза. Он почти явственно видел, как она качается в кресле подле его кровати. Почему воспоминания о старой няне вдруг хлынули потоком? За двадцать лет он ни разу не вспомнил о ней, а в последний месяц эти образы не оставляли его.

— Доброй ночи, Персефона, — пробормотал Адам в ответ.

Что с ним происходило? Сегодня днем он выставил себя дураком из-за падения Персефоны. Ему следовало оставаться спокойным и бесстрастным.

Он бегал за собственной женой, практически выпрашивая ее общества. Ему нужно было, чтобы она была рядом, просто чтобы уснуть.

А теперь он еще и расчувствовался из-за детских воспоминаний.

Адам потер глаза. Возможно, это временное помешательство, нечто такое, что скоро пройдет.

— Адам?

Почему, когда Персефона произносила его имя вот так — тихо и неуверенно, его сердце начинало биться чуть сильнее? Он скосил глаза ровно настолько, чтобы увидеть говорящий сверток одеял. Как обычно, она лежала к нему спиной.

— Что? — спросил он, сумев не сорваться на резкость в своем раздражении.

Она помедлила. На мгновение Адаму показалось, что он обидел ее, и это его обеспокоило. Прежде его никогда не волновало, если он наносил обиду. Что, во имя всех чертей, с ним творилось?

— Почему ты решил жениться? — Она прошептала этот вопрос, но без слез, без всякой угрозы эмоционального всплеска. Казалось, Персефоне действительно просто было любопытно узнать его мотивы.

— В то время это казалось удачной затеей.

— А сейчас?

Что он мог на это ответить? Во многих смыслах затея обернулась катастрофой. Супружеская жизнь оказалась вовсе не такой, какой он ее себе представлял. Его план заключался в том, чтобы найти жену, которая будет настолько отчаянно нуждаться в браке, что ей будет безразлично, каков ее муж. А когда мужчина женится на отчаявшейся, равнодушной женщине, отвечать ей взаимностью — проще простого.

Но он женился на Персефоне. Вместо привычной жизни в Фалстоуне он ловил себя на том, что думает о ней и тревожится за нее. Ей полагалось быть невзрачной и непривлекательной, но она была мила — даже более чем мила, право слово, — и от нее исходила аура решительной жизнерадостности, какой он не встречал ни в одном человеке. Она пыталась улыбаться сквозь слезы. Она стойко встречала невзгоды. Она не была запуганной или сломленной.

Она была совсем не тем, чего он желал. Такую леди, как она, как он начал осознавать, не так-то легко выбросить из головы.