— Благодарю, — машинально ответила Персефона. Бартон протянул ей послание на серебряном подносе. Она взяла его и положила на колени, даже не взглянув.

Гарри пытался донести до нее, что понятия Адама о «нелепом» не всегда совпадают с общепринятыми. Но это знание мало утешало. Истина оставалась прежней: Адам осмотрел ее, и то, что он увидел, ему не понравилось.

Куда исчез тот Адам, что подарил ей прекрасную амазонку? Тот, что принес ей пальто, когда она вышла на холод раздетой? Тот, что касался ее так нежно, так мягко всего лишь вчера вечером? В те мимолетные мгновения он был именно таким человеком, за которого она когда-то мечтала выйти замуж.

Письмо на коленях привлекло ее внимание. Она мгновенно узнала почерк Артемиды. Персефона вздохнула, чувствуя, как уходит тревога, о которой она и не подозревала. Артемида не писала несколько недель — с тех самых пор, как в Фалстоун пришло известие о судьбе Эвандера при Трафальгаре.

«Дорогая Персефона, Как жаль, что ты так далеко».

Слезы обожгли глаза. Верная своему характеру, Артемида отбросила светские приличия и перешла сразу к делу.

— Мне тоже жаль, — прошептала Персефона.

«Всем очень грустно. Я знаю, что если бы ты была здесь, ты бы заставила всех снова улыбаться. Мне грустно на них смотреть. Я плохо помню Эвандера. Афина говорит, что я не должна так говорить, потому что это звучит бесчувственно. Но разве правда может быть бесчувственной? Я бы хотела, чтобы ты была здесь и объяснила мне это. Наша новая гувернантка не разрешает мне читать про замки с привидениями. Она мне не нравится.

А в твоем замке есть привидения? Когда я смогу приехать посмотреть на твои башни? Гувернантка говорит, что в твоем доме не будет так много черного, как в нашем, потому что Эвандер — не брат герцога. Это правда? Я бы так хотела поехать к тебе. Мне до смерти надоел черный цвет и люди, которые всё время плачут.

Ты счастлива? Мне очень интересно знать.

Папа просил что-то передать в письме, но забыл что. Сказал, что напишет тебе сам позже. Я скучаю. Напиши, когда мне можно будет приехать. С любовью и крепкими объятиями, Артемида».

«Ты счастлива?»

Только Артемида могла задать такой прямой вопрос. Учитывая все трудности дома, Артемиде точно не нужно было знать, что ее сестра, которая во многом заменяла ей мать, порой бывает мучительно несчастна и всё больше страдает от одиночества.

Сжимая письмо в руке, Персефона поднялась в свои покои. Папа собирался ей написать? Она надеялась на это, но не ждала на самом деле. Она боялась, что из-за его забывчивости семья осталась без присмотра. Способен ли он вообще о ком-то заботиться?

Персефона села за письменный стол. Она не терпела лжи, даже «во спасение». Но если она напишет Артемиде правду — что ее дни проходят в метаниях между покорностью судьбе и унынием, — сердце девочки будет разбито.

«Дорогая Артемида, как я была рада получить твое письмо».

Это была чистая правда. Персефона закусила губу, раздумывая.

«Не печалься о том, что плохо помнишь Эвандера. Ты была совсем малышкой, когда он уехал. Если хочешь, я поделюсь с тобой своими воспоминаниями, и тогда ты будешь знать его так же хорошо, как и я».

Персефона смахнула вновь подступившие слезы. Боль от потери брата была еще острой. Каждое упоминание об Эвандере рождало тревогу за Лайнуса.

«Я пока не знаю, милая, когда ты сможешь навестить меня в Фалстоуне. Здешняя зимняя погода очень непредсказуема. Возможно, весной или после окончания лондонского Сезона. Воображаю, как великолепно лето в Нортумберленде».

Артемида просто не могла приехать сейчас. Перепады настроения Адама в сочетании с растерянностью и обидой самой Персефоны разрушили бы любые иллюзии ребенка о счастье сестры.

Что еще могло бы успокоить Артемиду?

«У меня есть собственная лошадь, его зовут Атлас. Он очень большой, но удивительно смирный. Я езжу верхом почти каждый день и становлюсь всё увереннее в седле. Адам купил мне особенную амазонку, самую красивую из всех, что я видела. И скоро мне пришлют из Лондона сапоги для верховой езды».

Персефона нахмурилась. Разве всем домашним не станет легче, если они будут верить (пусть и ошибочно), что она прекрасно устроилась? Одной заботой меньше.

«В последнее время у нас бывают гости. Весь этот месяц Фалстоун не пустует. Ты же знаешь, как я привыкла к общению с соседями, поэтому мне приятно наслаждаться местным обществом».

Персефона поморщилась от этой колоссальной натяжки. Визиты мистера Хьюита и Гарри вряд ли можно было назвать «наслаждением обществом». Боясь потерять решимость, она быстро закончила письмо.

«Здесь чудесные сады, я обязательно покажу их тебе, когда ты приедешь. Пиши скорее. Я скучаю. Передай Афине, Дафне и папе, что я их очень люблю. Слушайся гувернантку и не переживай из-за замков с привидениями. Когда мы встретимся, мы

вдоволь начитаемся подобных историй. Люблю тебя, моя дорогая маленькая Артемида. Твоя любящая сестра, Персефона».

Она откинулась на спинку стула, чувствуя себя опустошенной.

«Прости мне эту ложь, — беззвучно взмолилась она. — Но я не могу сделать сестру несчастной».

***

— Гарри был дерзок, как обычно, когда я видел его час назад, — заметил Адам за ужином, когда подали рыбу. — Полагаю, это верный признак выздоровления.

Персефона кивнула. Она нервничала. Она пыталась привести себя в порядок, но черного цвета было не избежать. Если именно траурный гардероб делал ее «нелепой», она ничего не могла с этим поделать.

Адам, похоже, исчерпал запас тем для разговора. Ужин продолжался в тишине. Как бы ее родные восприняли эти неловкие трапезы в Фалстоуне? Как бы она описала их в своем лживом письме?

«Мы вполне освоились и часто проводим тихие вечера в компании друг друга».

Ложь тяжелым грузом лежала на душе, но Персефона знала: она никогда не скажет семье правду.

— Сегодня я получила письмо от сестры, — нарушила она тишину.

— От которой из них?

Ей захотелось замолчать. Почему он так часто кажется безучастным к ее словам?

— От Артемиды, — тихо ответила Персефона.

— От самой младшей?

Адам был сосредоточен на еде. Но, как отметила про себя Персефона, он хотя бы запомнил, кто такая Артемида.

— Да.

Адам продолжал есть.

Сделав вид, что он проявил интерес, она продолжила:

— Ей не нравится новая гувернантка, но без особых причин. Боюсь, ее тяготит бесконечный траур в доме. Она снова просится в гости к нам.

Персефона заметила, как Адам напрягся. Очевидно, он не хотел приезда Артемиды.

— Я предложила ей весну или лето, — добавила она.

Адам ответил лишь неопределенным «хм». Не слишком обнадеживающе. Видимо, планам Артемиды исследовать башни Фалстоуна не суждено было сбыться.

— Разумеется, ничего конкретного мы не планировали, — Персефона постаралась скрыть разочарование в голосе.

Она увидит родных в Лондоне, напомнила она себе. А это всего через пять месяцев.

Пять месяцев. Она сдержала вздох. Как ей выдержать почти полгода в такой невыносимой тишине и одиночестве?

20.

— Что это за адский шум? — проворчал Адам, застыв на площадке второго этажа.

— Полагаю, Ваша Светлость, это можно назвать оживленной беседой, — ответил Бартон с совершенно бесстрастным лицом. Однако Адам не упустил иронической нотки в его голосе. Прежде Бартон ни разу не позволял себе даже малейшего отступления от безупречных манер, подобающих дворецкому.

— И кто же, — Адам выделил каждое слово ледяным тоном, — в ответе за всю эту «оживленную беседу»?

В холле эхом отозвался звонкий девичий смех. К таким звукам в этих стенах Адам не привык. Он удивленно вскинул бровь.

Бартон откашлялся, и в этом звуке послышалось едва сдерживаемое веселье.

— Миссис Пойнтер.

— Без сомнения, викарий тоже здесь, — отрезал Адам.

— Вне всяких сомнений.

Снова этот сухой юмор. Что, во имя всего святого, вселилось в этого человека?

— Ты сегодня хорошо себя чувствуешь, Бартон? — Адам искренне задался вопросом, не повредился ли старик рассудком. Дворецкому было никак не меньше шестидесяти. Он служил лакеем в Фалстоуне, когда Адам был еще мальчишкой, и получил повышение, пока Адам грыз гранит науки в Харроу.

— Уверяю Вас, Ваша Светлость, я чувствую себя лучше, чем когда-либо за последние годы. — Нечто во взгляде Бартона подсказывало, что за этими словами кроется глубокий смысл.

Снизу вновь донесся переливчатый смех.

— Такое чувство, будто Фалстоун наводнили певчие птицы, — пробормотал Адам.

В этот момент миссис Смитсон, экономка, в сопровождении лакея и двух горничных, достигла дверей гостиной. Лакей нес огромный серебряный поднос, уставленный изысканными пирожными, а сама миссис Смитсон величественно несла серебряный чайный сервиз.

— Целый чайный стол? — Адам был ошеломлен увиденным. Он не видел ничего подобного в Фалстоуне с тех пор, как его матушка съехала из родового поместья. — Для четы Пойнтеров? — Такой прием казался излишне пышным для столь скромных визитеров.

— Полагаю, кухарка была необычайно взволнована возможностью снова приготовить чайный стол, Ваша Светлость, — ответил Бартон. — Прошло немало времени. — В его словах слышался немой укор. Бартон, как никто другой, знал, какой порядок подобает поддерживать в Фалстоуне.

— Каким образом викарий и его супруга оказались в гостиной? — Адам заговорил тем самым «герцогским голосом», который он отточил еще в детстве. Тот ни разу его не подводил — разве что с Гарри, но Гарри был исключением из всех правил. — Я не припомню, чтобы отменял распоряжение сообщать всем гостям, что меня «нет дома».

— Викарий просил аудиенции у Ее Светлости. Когда я поднес Ее Светлости карточку мистера Пойнтера, мне показалось, она была готова бегом спуститься по лестнице — так она была рада визитерам.

Адама укололо мимолетное чувство вины. Если Бартон исправно давал гостям от ворот поворот, значит, Персефона тоже томилась в одиночестве. Возможно, она и впрямь жаждала общества. Перед мысленным взором Адама возникла гостиная Фалстоуна, битком набитая местной знатью, любопытной и едва выносимой. Нет, этого допустить нельзя.

— Давно здесь Пойнтеры? — спросил Адам, медленно спускаясь по лестнице, пока Бартон следовал за ним.

— Всего несколько минут, Ваша Светлость.

— Нескольких минут — это больше, чем дозволено большинству, — напомнил Адам, обращаясь скорее к самому себе.

Фалстоун был его домом, и правила здесь устанавливал он. Давно было объявлено: никаких визитов, никаких приемов, никаких торжественных чаепитий для соседей, чья вежливость — лишь маска для желания поглазеть и утолить жажду сплетен.

— Будьте любезны, со сливками, — донеслось до Адама, едва он вошел в комнату.

Персефона наполнила чашку викария и подала ее ему. Мистер Пойнтер заметил появление Адама и улыбнулся. Только он — ну, и еще, пожалуй, Гарри — мог осмелиться на улыбку, зная, что нарушил одно из незыблемых правил Адама. Тот ответил ему предостерегающим взглядом.

— Ты хочешь чаю, Адам? — спросила Персефона, заметив его.

— Нет, — отрезал он, не в силах скрыть раздражение.

Персефона безмятежно улыбнулась ему в ответ и положила кусочек лимонного кекса на тарелку гостя. В ее поведении было что-то новое, но Адам никак не мог понять, что именно.

— Рад видеть Вас снова, Ваша Светлость, — любезно произнес мистер Пойнтер.

— Сомневаюсь.

Мистер Пойнтер улыбнулся так, будто был несказанно чем-то заинтригован. Миссис Пойнтер, напротив, казалось, была на грани обморока.

— Какова истинная причина вашего присутствия здесь? — Адам навис над викарием, сжав губы в суровую линию.

— Обычный светский визит, разумеется.

— Разумеется? — повторил Адам с явным сомнением. — И когда это за те пятнадцать лет, что вы служите здесь, замок Фалстоун принимал посетителей?

— Ни разу, Ваша Светлость. — Казалось, беседа доставляла викарию истинное удовольствие.

— И что же, сударь, натолкнуло вас на мысль, будто порядок вещей изменился?

— Выдача желаемого за действительное? — рискнул предположить мистер Пойнтер с едва скрываемой усмешкой.

— В замке Фалстоун не будет никаких визитеров, — отрезал Адам, сама мысль об ордах ротозеев заставила его голос посуроветь. — Ни сегодня, ни в будущем.

— Значит, Фалстоун не принимает, Ваша Светлость? — осведомился мистер Пойнтер так непринужденно, словно спрашивал о погоде. — Или это вы не принимаете?

— Это одно и то же.

— Простите мне мою дерзость, но это вовсе не так. — Мистер Пойнтер поднялся и прошел мимо него к Персефоне. Адам провожал его взглядом и вдруг осознал, что изменилось.

Персефона только что была светлее, живее. Теперь же аура печали, окутывавшая ее в последнее время, вернулась.

— Приходите сно... — Персефона осеклась на полуслове, ее глаза тревожно метнулись к Адаму, а затем обратно к викарию. — Благодарю вас за... — Она снова замолчала. С разочарованным видом она, наконец, вымолвила: — Увидимся в воскресенье.

Мистер Пойнтер посмотрел на нее с глубоким сочувствием.

— Улыбнитесь, дитя.

Персефона послушалась. Но улыбка не должна выглядеть так несчастно.

— Подождите, — проворчал Адам, раздосадованный собственной внезапной уступчивостью. — Можете допить свой чай. — И, проклятье, Персефона выглядела так, будто вот-вот расплачется, а она не плакала уже несколько дней. — Кухарка обидится, если поднос вернется нетронутым.