Тем не менее, не мистер Смит и его сомнительные дела были причиной спешки Адама. И даже не забота о здоровье Гарри или растущие снежные заносы. Причиной была Персефона и эти нелепые волки. Не то чтобы он верил, будто они сожрут его на обратном пути, как она столь «утешительно» предсказала. Но всю дорогу до трактира и обратно он невольно думал о том, как сильно она боится стаи — боится самого их воя — и как, по какой-то необъяснимой причине, ей становится спокойнее, когда он рядом.

Адам покачал головой, поражаясь собственным несвойственным поступкам. Ее страх был иррациональным, совершенно бессмысленным. Ему следовало еще в первую ночь отправить ее обратно в свои покои и заставить встретиться с этим страхом лицом к лицу. Человек не может идти по жизни, боясь вещей, которые не представляют угрозы. В долгосрочной перспективе так было бы лучше для нее же самой.

«Если она войдет снова...» — взгляд Адама опять метнулся к закрытой двери, — он просто скажет ей об этом. Он отправит ее обратно за дверь с напутствием проявить хоть немного твердости духа.

Адам услышал скрип открываемой двери. Он мгновенно зажмурился. Почему, во имя всего святого, он нервничает?

— Адам?

Он напомнил себе о своем намерении отослать ее. Адам не проронил ни слова. Тихие шаги Персефоны послышались в тишине комнаты.

«Что я делаю?» — спрашивал он себя. Он принял решение, выбрал путь. Но не следовал ему. Он никогда не менял своего мнения, придя к какому-либо заключению. Постель прогнулась, и Адам понял, что Персефона снова забралась к нему. Так она поступала последние две ночи. Если бы он открыл глаза, то, несомненно, увидел бы ее, закутанную в одеяло и свернувшуюся калачиком на боку.

Волк завыл где-то в далеком лесу. Персефона вздохнула, в этом звуке слышалось мгновенное, узнаваемое облегчение.

— О, Адам, — прошептала она, и Адам почему-то понял, что она обращается вовсе не к нему, — ты женился на трусихе.

Адаму хотелось сказать ей, что она вовсе не трусиха, какой себя называет. Он видел, как она оседлала Атласа, не имея никакого опыта верховой езды. Она прожила с ним несколько недель и ни разу не превратилась в дрожащий комок нервов. Это было редким достижением.

Она боялась волков, что не имело особого смысла. Но Персефона нашла способ совладать со своим страхом. Это свидетельствовало о незаурядном уме — черте характера, которую Адам ценил превыше всего. Персефона была не совсем тем, что он искал в жене, но у нее были свои достоинства.

Не прошло и пяти минут, как он понял, что она уснула. Странно, что ее присутствие в его комнате, казалось, расслабляло ее саму, тогда как его оно только напрягало. Возможно, дело было в том, что она спала беспокойно: часто ворочалась, издавая тихие звуки через равные промежутки времени.

— По крайней мере, — почти беззвучно прошептал Адам, — она не храпит.

Ничего не оставалось, кроме как попытаться уснуть. Адам открыл глаза и повернул голову к Персефоне. Она была не более чем холмиком из одеял. Персефона, как обычно, спала на боку, спиной к нему. Адам видел лишь ее волосы — коричневые, слишком темные для блондинки. Его волосы были черными. Ему показалось, что это вполне удачное сочетание.

Адам покачал головой, шумно выдохнув от досады. Какого дьявола он анализирует цвет их волос? Он определенно сходит с ума!

Он перевернулся на спину и уставился в балдахин над кроватью. Плотно закрыв веки, он приказал себе уснуть. И, как любой человек, когда-либо получавший приказ от герцога Килдера, он повиновался. Он не ожидал, что сон придет так легко, и никогда не предсказал бы того, что последовало за ним. У Адама никогда не было кошмаров.

Налетел туман, густой и пронизывающий — из тех морозных туманов, что впиваются в каждый дюйм обнаженной кожи. Адам ехал верхом на Зевсе, копыта коня хрустели по обледеневшему слою вчерашнего снега. Где-то в пелене тумана эхом отозвался вой. Адам слышал звуки перемещающейся стаи. Снег наверняка загнал их добычу под землю, и голодная стая становилась всё агрессивнее. В последнее время их вой слышался всё ближе к замку.

— Вперед, Зевс, — подгонял он необычайно пугливого жеребца. До Фалстоуна оставались мили. У него не было желания заплутать в лесу, когда спускается туман. Рычание отозвалось среди деревьев. К нему присоединились другие голоса. Затем лай.

«Стая на охоте», — пробормотал Адам. Эта мысль заставила его насторожиться, занервничать. Он был вооружен, разумеется... Адам всегда был вооружен. Долгий, леденящий душу вой стал сигналом для хора идентичных призывов. Где-то посреди этого многоголосья Адам услышал фырканье, которое узнал мгновенно — лошадиное. Вслед за ним раздался визг — так кричат агрессивные жеребцы, если их сводят вместе в загоне. Это был звук схватки.

Это ему не понравилось. Зевсу тоже. Конь упирался на каждом шагу, пока Адам пробивался к источнику всё более яростных звуков стаи и отчаянному ржанию лошади, которая, как он был уверен, оказалась в ловушке.

В лесу не должно было быть лошадей. Ближайшие конюшни находились в Фалстоуне, и грумы никогда не упускали животных из виду надолго. Часовня Фалстоуна находилась в нескольких милях дальше, но мистер Пойнтер держал свой скот надежно запертым в амбаре викария, когда тот не использовался.

Сердце Адама забилось чаще. Что-то было не так. Он погнал Зевса вперед. Вой сменился лаем и рычанием — звуками хищников, настигающих жертву. Звуки лошади становились всё более неровными, менее агрессивными и более испуганными.

— Вперед, Зевс! — Но конь сопротивлялся. Сквозь деревья и пелену тумана Адам следовал за звуками, которые становились всё громче. Сердце колотилось в груди. Впервые за долгие годы он действительно почувствовал страх. И всё же он продолжал путь так быстро, как позволяли туман и непривычная нервозность Зевса.

Внезапно звуки окружили его со всех сторон. Стая окружила его. Он слышал их, но не мог разглядеть ни единого волка сквозь сгущающийся туман. Хрипы, в которых Адам узнал сдавленное дыхание, присоединились к остальному шуму, безумно отдававшемуся в воздухе. Он знал, что это лошадь.

Он направил Зевса ближе. Достаточно близко, чтобы увидеть сквозь туман: лошадь изо всех сил пыталась подняться, окровавленная, дыша тяжело и хрипло. Она была под седлом, но без всадника. Адам огляделся по сторонам, но туман не открывал ничего вокруг.

Он подобрался еще ближе. Когда лошадь потеряла всадника? До того, как напала стая, или после? Внезапно Адама охватила паника. Он узнал лошадь. Атлас. С дамским седлом.

— Персефона!

Адам резко сел в постели. Сердце всё еще бешено колотилось, дыхание было тяжелым, словно он пробежал вдоль всей внешней стены Фалстоуна.

— Персефона, — ее имя сорвалось с губ вместе с прерывистым выдохом, пронизанным паникой, которая так и не утихла после пробуждения.

Ее не было на кровати там, где она должна была быть.

— Персефона? — позвал он чуть громче, оглядывая комнату, которая была непривычно ярко освещена дневным светом.

Адам вскочил с кровати и стремительно направился к соединительной двери. Он рванул ее на себя, напряжение в плечах было почти болезненным.

— Персефона? — в спальне ее не было. — Персе...

— Адам? — Персефона вышла из гардеробной, уже одетая к завтраку.

Он преодолел расстояние между ними в несколько широких шагов. Схватив ее за плечи, он заставил ее замереть и пристально осмотрел, всё еще наполовину уверенный, что увидит синяки или кровь. Кроме явного удивления и даже легкой тревоги, Персефона казалась целой и невредимой.

Впервые с того момента, как он увидел Атласа без нее во сне, Адам почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Никогда еще он так не боялся за другого человека, как в последние несколько мгновений. И всё из-за глупого, идиотского сна.

Адам разжал руки.

— Нелепо, — пробормотал он себе под нос и отошел.

Сон! Его никогда в жизни не тревожили сны. Адам с грохотом захлопнул дверь, вернувшись в свою спальню.

— Нелепо! Проклятье,как же нелепо! — Он бы ударил по чему-нибудь, если бы всё в комнате не было сделано из камня или твердого дерева. Сломанная рука не изменила бы того факта, что он только что вел себя как законченный идиот. И вдобавок как трус, позволивший сну напугать его.

«Встревожить», — поправил он себя. «Обеспокоить». Его никогда ничего не пугало. Никогда в жизни.

— Адам? — Если бы он был просто «обеспокоен», он не почувствовал бы такого облегчения, услышав голос Персефоны прямо за закрытой дверью.

— Что? — резко спросил он в сердцах.

Она не ответила сразу. Адам почувствовал ее нерешительность. Она редко казалась робкой перед ним. Это должно было ощущаться как победа. Но не ощущалось.

— Кажется, Гарри сегодня немного лучше, — неуверенно произнесла она. Голос был таким тихим, что едва пробивался сквозь дверь. Адам шумно выдохнул. Он знал, что изначально она хотела сказать совсем не это. Он вернулся к закрытой двери.

— Я рад, что ему лучше, — Адам прислонился к стене, но дверь так и не открыл.

— Я тоже. — Она всё еще не уходила. Адам представлял ее себе там, по ту сторону стены.

— Ты планируешь поехать на прогулку этим утром? — спросил он, закрыв глаза.

— Планирую.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — сказал он.

— Но...

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — он заставил свой тон стать суровым, непреклонным, а затем почти затаил дыхание, ожидая ее ответа.

— Я не поеду, если ты того желаешь. — В конце ее фразы явственно слышался невысказанный вопрос.

Это была совершенно иррациональная просьба, вызванная всего лишь сном, пусть и чрезвычайно ярким. И всё же, услышав ее согласие, он почувствовал физическое облегчение. Он наконец-то начал дышать.

— Я определенно лишаюсь рассудка, — проворчал Адам и отошел от двери.

19.

Персефона стояла перед высоким зеркалом в комнате Гарри. Она пришла навестить его, но обнаружила, что тот крепко спит. Склонив голову набок, она внимательно изучала свое отражение, выискивая в нем роковой изъян.

Возможно, всё дело в черном платье. В черном ее глаза казались карими. Впрочем, подумала она, они и раньше были карими, и это не казалось чем-то ужасным. Может, дело вовсе не в глазах.

Она наклонилась ближе к зеркалу, поворачивая голову то так, то эдак. Нос был маловат.

«Миленький, как пуговка», — говорила мама. Но герцогиням не полагалось иметь носы пуговкой.

А еще веснушки. Никакие домашние средства не помогали избавиться от них окончательно. К тому же, Персефона была простовата и ростом невелика, хотя никогда не считала это столь серьезным недостатком, который нельзя было бы простить.

Она разочарованно выдохнула. Изъяны легко найти, если их искать. А может, у нее их просто больше, чем у других? Эта мысль заставила ее поморщиться.

— На меня часто так смотрят, — раздался сзади слабый, хриплый голос.

Она обернулась:

— Гарри!

Ему явно становилось лучше, но он всё еще был бледен и слаб. Он попытался улыбнуться, и жалкая неудача этой попытки красноречиво поведала Персефоне о состоянии его здоровья.

— Мы так за тебя волновались, — она подошла ближе, по пути дернув за шнур сонета. Камердинеру Гарри следовало знать, что его господин очнулся.

— Это был всего лишь коварный план, чтобы привлечь к себе внимание, — прохрипел Гарри, приподнимаясь. Кашель прервал его на полуслове. Персефона налила ему воды из кувшина на прикроватном столике и подождала, пока он сделает глоток.

— Почему ты была так недовольна? — спросил Гарри, отпив воды. — Когда смотрела в зеркало?

Она забрала у него стакан и помогла снова лечь.

— Пустяки. — Она покачала головой и поставила стакан на место.

— Это не пустяки, — прошептал он.

Благослови Бог Гарри. Даже в болезни он пытался быть полезным.

— Ты считаешь меня нелепой? — вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела себя остановить.

— Ах, чтоб меня... — Гарри выдохнул это жаргонное ругательство с едва слышным смешком, который тут же перешел в кашель. В комнату вошел камердинер и немедленно принялся хлопотать над хозяином. Сквозь заботливые руки слуги Гарри ухитрился добавить: — Адам однажды назвал Сент-Джеймсский дворец «нелепым». Это его любимое слово.

— Тебе нужно отдыхать, — отрезала Персефона. И добавила, обращаясь к камердинеру: — Если ему что-то понадобится, немедленно дайте знать.

— Благодарю вас, Ваша Светлость.

«Это его любимое слово».

Персефона размышляла об этом, спускаясь в гостиную. Она никогда не видела Сент-Джеймсский дворец, но сомневалась, что кто-то, кроме Адама, мог назвать королевскую резиденцию «нелепой». И всё же она не сомневалась: он наверняка нашел это величественное строение совершенно неудовлетворительным.

Стоит ли удивляться, что и она попала в ту же категорию? Утром, когда Адам вошел в ее комнату, она была застигнута врасплох. Она тут же начала лихорадочно вспоминать: не оставила ли она чего-то в его спальне, что выдало бы ее присутствие? Понял ли Адам, что она делала последние несколько ночей? Сердится ли он?

А потом он схватил ее — в его хватке было что-то почти отчаянное — и принялся пристально изучать. Она застыла под тяжестью этого взгляда. Что он видел? Меньше чем через минуту он сам ответил на ее немой вопрос.

«Нелепо».

— Ваша Светлость, — голос Бартона прервал ее воспоминания. — Вам письмо.