Сестры, верно, совсем растеряны, ведь ни одна из них не умела понимать их вечно витающего в облаках родителя. Когда его разум был чем-то обременен, он становился совершенно недосягаемым. Лишь она знала, как достучаться до него в такие минуты. Но сейчас она была слишком далеко.

А Лайнус? Неужели Лайнусу некому помочь?

Тень упала на лицо Персефоны. Она чуть приоткрыла глаза. Перед ней стоял Адам, мрачный как обычно, с длинным узким свертком под мышкой.

— Добрый день, Адам, — слабо произнесла Персефона. Ей не хотелось ничьего общества.

— Прости за беспокойство. — Адам, казалось, прочел её мысли. Он указал на сверток.

— Это пришло для тебя, и я хотел кое-что объяснить.

— Объяснить?

Адам протянул ей сверток, его губы были сжаты в суровую линию. Она взяла его и положила на колени. Адам выглядел всё более неловко. Желваки на его челюсти заиграли, взгляд метался от свертка к почти голому розовому кусту — он делал всё, чтобы не смотреть на неё.

— Присядь, пожалуйста, Адам. — Эта просьба удивила её саму.

— Мне и так хорошо, — буркнул он.

На мгновение она хотела уступить, но в итоге решила проявить характер.

— Я прошу об этом не ради твоего удобства, Адам, а ради своего собственного. У меня нет ни малейшего желания задирать голову, пока ты нависаешь надо мной.

Он удивленно приподнял бровь, но после секундного колебания присел на каменную скамью рядом с ней. Персефона и не осознавала, насколько она мала, пока Адам не занял место рядом. Их плечи соприкоснулись — скамья была настолько узкой, что контакта было не избежать, — и это прикосновение оказалось на удивление приятным. Ей нужно было почувствовать присутствие другого человека. Ей нужно было ощутить, что она не одна.

— Я сел, как ты и просила. Теперь ты откроешь коробку?

Она узнала этот властный тон. Почему он так поступает? Раздает приказы там, где можно просто попросить? Она присмотрелась к нему внимательнее. Как обычно, он не смотрел на неё, она видела лишь его левое ухо и линию челюсти. Всё его поведение кричало о неловкости. Если бы она не знала его лучше, она бы подумала, что Адам смущен или даже робок. Но ни одно из этих определений не подходило тому Адаму, которого она знала.

— Ты сказал, что хочешь объясниться по поводу посылки, — напомнила ему Персефона, продолжая искать причину его беспокойства в выражении его лица.

— Сначала открой, — пробормотал он.

«Силы небесные, он и вправду смущен!» — Персефона отогнала эту странную мысль и потянула за бечевку.

Адам постукивал ладонью по колену, его челюсть напряглась, пока он пристально изучал очередной куст. Не просто смущен, а еще и на нервах. Что же там такое?

Персефона и сама заволновалась. Она развернула бумагу. Внутри была какая-то одежда. Она провела пальцем по тому, что походило на воротник, но сквозь перчатки трудно было разобрать ткань. Она стащила перчатку с правой руки и снова коснулась синей материи.

Шерсть, решила она, но самая мягкая шерсть, которую ей когда-либо доводилось трогать.

— Я заказал это еще до того, как ты надела траур. — Голос Адама звучал почти сердито, но Персефоне послышалась в нем досада. — Она должна была быть черной или хотя бы серой. Учитывая обстоятельства.

— Ты заказал это для меня? — Персефона погладила наряд, всё еще пораженная его мягкостью, но еще больше — этим неожиданным жестом.

— Ты не можешь ездить верхом без надлежащей амазонки. — Адам заговорил тем самым тоном, от которого она обычно чувствовала себя не слишком сообразительной.

Она перевела взгляд на него и стала внимательно наблюдать. Он мельком взглянул на костюм, а затем отвел глаза вправо. Его руки беспокойно двигались, тело было напряжено, словно он был готов в любую секунду сорваться с места и убежать. Он говорил небрежно, но выглядел совсем не так. Его облик и его голос явно не соответствовали друг другу. Почему она не замечала этого раньше? Это что-то новое или она просто была невнимательна?

— Амазонка, — тихо повторила Персефона, касаясь воротника и пуговиц, в которых узнала последний писк моды. (Афина целыми неделями перед свадьбой изводила её восторгами над свежим выпуском «La Belle Assemblée»).

— Должно быть, ты очень веришь в мои способности к верховой езде. Пока что я проявляю себя весьма посредственной ученицей.

— Вчера у тебя получалось гораздо лучше, — возразил Адам, всё еще глядя в сторону.

Персефона позволила себе едва заметную улыбку. Он наблюдал за ней. Она и понятия не имела.

— Я думаю, это идеальный цвет, — сказала она. — Пусть она не черная, но это очень глубокий синий, почти черный. Я смогу носить её, когда время траура истечет. Эвандер... — её голос дрогнул. — ...был очень практичным мальчиком для своих лет, он бы одобрил.

— Сапоги придется подождать подольше, — заметил Адам.

— Ты заказал еще и сапоги?

— Твои домашние туфли едва ли подходят для конюшни. — По его тону можно было предположить, что он только что закатил глаза, хотя из-за повернутой головы она этого не видела.

— Я же не в тапочках езжу, — в её голосе прозвучал намек на смех. Она не улыбалась целую неделю. Как её грубому, вечно недовольному мужу удалось вызвать у неё смех?

— Почти в них. Тебе нужны настоящие сапоги для верховой езды. Они должны прибыть на следующей неделе. Роджерс из Йорка пришлет шляпку. Перчатки едут из Лондона, так что неизвестно, сколько это займет времени.

— Перчатки из Лондона? — У Персефоны никогда не было вещей, сделанных в столице. Даже её подвенечное платье шила модистка неподалеку от Шропшира.

— Роль хороших перчаток трудно переоценить. — Адам довольно резко поднялся.

— Я не знаю, что и сказать, Адам, — прошептала Персефона. Её рука коснулась ткани амазонки, но глаза были прикованы к нему.

— Нет нужды говорить что-либо. — Он сжал кулаки. — Я лишь хотел объяснить, почему она не того цвета.С этими словами он ушел — лоб нахмурен, челюсти сжаты.

Персефона покачала головой, не веря своим глазам. Она бы никогда не подумала, что Адам решит заказать ей амазонку, не говоря уже о сапогах, перчатках и шляпке. А потом еще и даст себе труд объяснять, почему он не учел её внезапный траур. В любом другом мужчине это было бы сочтено за обходительный жест. С Адамом же это было верхом непостижимости.

Она подняла рукав и прижала мягкую шерсть к щеке. Ему было не по себе, это уж точно. И хотя никто бы ей не поверил — она и сама себе верила с трудом, — он выглядел совершенно смущенным. Герцог Килдер, который, если верить слухам и её собственным наблюдениям, ни в грош не ставил окружающих, чувствовал себя неловко из-за того, что его уличили в доброте.

Беспокойство, которое он так явно пытался скрыть, напомнило Персефоне её сестру Дафну. Та тоже начинала дергаться в присутствии людей. Но Дафна была болезненно застенчива.

— Силы небесные, — прошептала Персефона. Неужели этот гневный, резкий, отчужденный мужчина на самом деле лишь скрывает собственную робость? Это казалось абсурдным, и всё же...

— Адам! — крикнула она, прижимая амазонку к себе и поспешив по тропинке вслед за ним. — Адам!

Она увидела его всего в нескольких футах от входа в сад. Он остановился и оглянулся через плечо. Она смогла разглядеть самый край шрамов на его правой щеке — Адам, как обычно, стоял к ней левым боком.

«Смущен», — подумала она, покачав головой. Почему она не видела этого раньше? В нем была, как минимум, капля застенчивости — она готова была поставить на это тысячу фунтов, а то и больше.

— Адам, — выдохнула она, слегка запыхавшись от бега. Он не ответил, лишь наблюдал за ней с тем самым отчужденным выражением лица, в искренности которого она начала сомневаться.

— Спасибо тебе, Адам, — быстро сказала она. — За амазонку. Я...

Адам покачал головой.

— Она была тебе нужна. — Он отмахнулся от её благодарности. — Никакой герцогине не пристало разъезжать по округе, сверкая лодыжками.

«Значит, благодарность заставляет его чувствовать себя неловко? Как интересно», — подумала Персефона, глядя, как Адам идет к дому. «Очень интересно».

***

В тот вечер за ужином и позже в гостиной Персефона не сводила с Адама глаз. Он вел себя как обычно, ни намека на недавнее замешательство. Почему? Неужели только она заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке? Или дело было в самом подарке? Возможно, она неверно истолковала его настроение.

Как бы ей хотелось, чтобы Гарри поскорее вернулся! Он бы смог ей что-то посоветовать.

— Вы кажетесь задумчивой, Ваша Светлость, — сказал мистер Хьюитт, прерывая её мысли.

— Полагаю, так и есть.

— Получали ли вы вести от родных? — Он говорил с такой нежностью, о какой любая женщина могла бы только мечтать, когда на сердце лежит груз утраты брата и холодность мужа. — Вам, должно быть, очень не хватает их поддержки в такое время.

Персефона ответила лишь слабой улыбкой и снова взялась за книгу, которую притворялась, что читает весь вечер. Хотя она ценила попытки мистера Хьюитта проявить участие, она обнаружила, что его доброта обладает странным свойством вызывать у неё слезы. А плакать в этот момент ей совсем не хотелось.

— Полагаю, ты расстраиваешь герцогиню. — Голос Адама раздался внезапно, совсем рядом с креслом Хьюитта. Персефона подняла глаза. Адам стоял у локтя кузена. — Советую тебе удалиться.

Мистер Хьюитт нервно откашлялся и поспешно вскочил с места.

— Признаться, я и вправду немного утомился. — Он с явной опаской взглянул на Адама. — Пожалуй, мне пора откланяться на сегодня.

— Прекрасная мысль, Хьюитт.

Мистер Хьюитт поспешно ретировался — Персефона не могла подобрать другого слова для того, как быстро он покинул комнату, — и Адам занял освободившееся место. Теперь они сидели прямо друг против друга.

«Ему придется посмотреть на меня», — поняла Персефона.

Она снова оторвала взгляд от книги лишь для того, чтобы обнаружить: его взор, как всегда, устремлен куда-то вправо.

Ей хотелось закричать: «Посмотри на меня!».

Она была в милях от своей семьи, в замке, который ничуть не походил на дом, и ей было не с кем поговорить, не с кем почувствовать связь, а он даже не желал на неё взглянуть.

Чувствуя, как внутри закипает раздражение, она снова подняла книгу и произнесла:

— Мистер Хьюитт всего лишь пытался меня утешить.

— Он снова доводил тебя до слез, — возразил Адам. — У меня сложилось четкое впечатление, что сегодня ты плакать не желала.

«И как только, — подумала Персефона, — он пришел к такому выводу?»

14.

Не стоило ему покупать эту проклятую амазонку. Адам распахнул стеклянные двери своего кабинета, впуская внутрь колючий холод ночного воздуха. Это был лишь каприз, убеждал он себя. Персефоне нужен был наряд для верховой езды. Он вполне мог предоставить ей самой сделать заказ. Почему он взял это на себя, Адам и сам не знал. И, разумеется, всё испортил. Вот что бывает, когда действуешь под влиянием порыва. Он отправил заказ в тот самый день, когда Персефона впервые попыталась сесть в седло. Он даже не подождал, чтобы узнать, не бросит ли она эту затею. И, словно стремясь усугубить свою глупость, он также заказал сапоги, перчатки и шляпку. Мерки сняла модистка из Йорка, пользующаяся отличными рекомендациями — на случай, если герцогине понадобится что-то сшить. Это обстоятельство позволило ему свалять дурака с поразительной легкостью.

Но в памяти против воли всплывал образ Персефоны, нежно проводившей пальцами по ткани новой амазонки. Он знал, что шерсть была исключительного качества — он приметил её во время последней поездки в Йорк. Собственно, именно поэтому он и велел сшить наряд из того самого отреза.

«Человеку должно быть удобно во время езды», — твердо сказал себе Адам. Его выбор не имел ничего общего с тем фактом, что он почти инстинктивно предугадал: она будет в восторге от мягкости ткани. Он никогда не предавался подобной сентиментальности.

Вой прорезал ночную тишину. Адам взглянул на лес — пристанище последней в Англии стаи волков. Если быть до конца точным, стая в лесах Фалстоуна не была волчьей в прямом понимании этого слова. За столетия, прошедшие с тех пор, как был посажен лес, волки смешались с бродячими псами. Но получившиеся помеси выглядели и вели себя как волки, поэтому название прижилось. К тому же, если кому в Англии и полагалось иметь собственную волчью стаю, так это герцогу Килдеру. Поэтому он никогда не поправлял местных жителей. Раз он хотел волков, значит, это были волки.

Снова раздался вой. Зимними ночами стая была слышнее, чем в любое другое время года. Нехватка пищи заставляла их охотиться чаще. Запертые в небольшом лесном массиве, они были ограничены в пропитании. Зима всегда уносила жизни многих членов стаи.

Не считая ветра, который не утихал с ноября до самой весны, и случайных голосов зверей, зимы в Фалстоуне были тихими. В остальном, как Адам заметил давным-давно, ночи здесь были абсолютно безмолвными.

«Интересно, что подумает об этом Персефона?» — едва эта мысль оформилась в слова, Адам плотно сжал губы. Неужели он окончательно лишился рассудка? С каких это пор его стало волновать, что другие думают о его доме?

Он резко развернулся и с силой захлопнул двери. Он не собирается превращаться в сентиментального дурака. Ему плевать, что о нем думают. О нем или о его доме. Ничьи слова не задевали его — по крайней мере, не задевали уже много лет. И это, сказал он себе, входя в спальню, не изменится.