Вот только он никак не мог выкинуть из головы, как Персефона гладила эту шерсть. Она действительно оценила её, заметила её мягкость.

Адам швырнул сюртук на стул, следом полетел жилет. Персефона казалась искренней, когда благодарила его. Не то чтобы ему была нужна её благодарность. Благодарность может быть такой же болезненной, как жалость. Откуда взялась эта нелепая мысль?

Где-то в лесу Фалстоуна еще один волк завыл на луну.

— Вот именно, — хмыкнул Адам и повалился на кровать. Он отпустил камердинера — в последнее время он делал это всё чаще. Более десяти лет он не менял своих привычек. А теперь он покупает жене одежду по прихоти, обрывает конную прогулку, чтобы тайком посмотреть на её урок верховой езды, и лежит без сна, даже не переодевшись в ночную рубашку, слушая, как волки нарушают тишину ночи.

— Я схожу с ума. — Мысль не из приятных.

Адам закрыл глаза и сделал глубокий, успокаивающий вдох. Он редко нуждался в том, чтобы успокаивать себя. Адам гордился тем, что никогда не теряет самообладания. Немногие бы в это поверили — большинство считало, что он в любую секунду готов взорваться от ярости. Но на самом деле он всегда владел своими эмоциями.

Раздражение грозило захлестнуть его: раздражение на самого себя, на этот притворный брак, который он сам же и затеял, на собственную глупость, позволившую чужому мнению возобладать над его собственным в таком важном деле, как выбор жены.

Его отец никогда бы не совершил ничего столь безрассудного. Старый Герцог, как до сих пор называли отца Адама слуги Фалстоуна, был решительным, сильным и непреклонным, он никогда не колебался и не пасовал перед чужим неодобрением.

Герцоги, как Адам усвоил с ранних лет, должны быть властными и сильными. Им не нужно заботиться о том, чтобы их любили. Они не прячутся от мира, как бы им того ни хотелось. Герцоги знают свои обязанности и исполняют долг до последней буквы. Они внушают почтение. И никогда не бывают слабыми.

Так почему же за последнюю неделю Адам, видя неприкрытую боль Персефоны из-за потери брата, ловил себя на желании узнать: что сказать, что сделать, когда в её глазах дрожат слезы или когда она внезапно уходит в себя?

«Слезы — это слабость».

Ему повторяли это многократно. Слабость и беззащитность. Герцоги не бывают ни теми, ни другими. Герцогини, полагал он, тоже. Адам никогда не видел, чтобы его мать плакала. Она смотрела на него с жалостью, но никогда не проливала слез. Он ожидал, что Персефона будет такой же. Теперь же он не знал, как себя вести.

Дверь со скрипом приоткрылась. Неужели Хьюитт пришел убить его во сне? Эта мысль вызвала у Адама усмешку. Этот человек и вправду идиот. Очевидно, он не в курсе, что Адам держит в комнате пистолет.

— Адам?

Нет. Это была Персефона. Какого черта она делает в его спальне? Адам замер, не открывая глаз и не подавая виду, что проснулся. Может быть, она уйдет.

Снаружи эхом отозвался вой. Следом послышалось, как Персефона судорожно вздохнула.

— Адам? — снова позвала она.

Он не ответил. Второй вой заполнил тишину. Адам услышал её шаги — мягкие и тихие. Он приоткрыл один глаз. Она уходит? Нет. Она просто подошла к окну, отодвинула тяжелую бархатную штору и выглянула наружу.

Что она там ищет? Третий волчий призыв ответил на невысказанный вопрос Адама. Персефона мгновенно отпустила штору и снова тяжело вздохнула.

— Ну почему они не замолкают? — прошептала она самой себе. Голос её звучал по-настоящему встревоженно.

Она боится волков? Это было едва ли разумно. Стая была в лесу, а она за стенами замка. Какой вред они могли ей причинить?

— Всё хорошо, — услышал он шепот Персефоны. Адам сдержал улыбку, готовую расплыться по лицу. Приходилось признать: в ней есть стержень.

— Они далеко, — продолжала она вполголоса, медленно возвращаясь к двери, соединяющей его спальню с её комнатой. Закутанная в толстое одеяло, с босыми ногами, выглядывающими из-под края, она больше походила на маленькую девочку, чем на герцогиню. — Они никак не могут...

Снова вой. Из-под одеяла вырвался звук, похожий на всхлип, и прежде, чем Адам успел осознать, что происходит, Персефона забралась на противоположную сторону его кровати, свернувшись в клубок под своим одеялом.

Еще один его плохо продуманный план обернулся против него самого. Если бы он просто ответил ей, когда она вошла, и отправил обратно в комнату, прочитав нотацию, он не оказался бы в таком затруднительном положении. Она была в его комнате, в его святилище, куда никто никогда не заходил. И вела себя как трусиха.

«Она ведь пыталась взять себя в руки», — напомнил он себе, но тут же отмахнулся от этого оправдания.

— Прости меня, Адам, — внезапно прошептала она. На мгновение он испугался, что она поняла — он лишь притворяется спящим. Быть пойманным на притворстве перед собственной женой было унизительно, а к этому чувству он не привык. Но она продолжала, к облегчению Адама. Похоже, она верила, что извиняется перед спящим мужем. — Я пытаюсь быть храброй.

Храбрости ей, судя по всему, так и не прибавилось. Персефона оставалась в своем коконе на его кровати всю ночь. Адам знал, что она не уходила и сам он почти не сомкнул глаз. Он не привык к звуку чужого дыхания в своей комнате, не говоря уже о тех тихих звуках, что она издавала во сне, и о том, что она ворочалась несколько раз за час.

Незадолго до рассвета Персефона проснулась. Адам тоже, и он наблюдал — всё еще притворяясь спящим, — как она медленно и тихо вышла из комнаты, всё так же кутаясь в одеяло. Казалось, она не хотела, чтобы он знал о её присутствии.

Волки, заметил он, замолкли. Адам гадал, осталась бы Персефона, если бы они продолжали выть. Кого она боялась больше — зверей или его самого? Он привык внушать страх, но, по необъяснимой причине, он почти надеялся, что волки пугали её сильнее.

***

— Разумеется, вы должны позаботиться о матери, — сказала Персефона Хьюитту днем, когда в один из экипажей Килдеров грузили горы его дорожных сундуков. Кроме легкой неловкости при первой встрече с Адамом утром, Персефона ничем не выдала, что прошлой ночью случилось нечто необычное. Значит, она не собирается признаваться в своем страхе или в своем неожиданном решении проблемы? Адам не знал, как к этому относиться.

Он слушал их разговор, стоя рядом с Персефоной и намеренно расположившись так, чтобы Хьюитт непременно заметил его близость к жене. Пусть Хьюитт уезжает с картиной супружеского блаженства — хоть и притворного — перед глазами, чтобы ему было не по себе всю дорогу до Йорка.

— Надеюсь, она не слишком серьезно больна, — сказала Персефона. Хьюитт покачал головой. — Моя матушка воображает себя больной всякий раз, когда я задерживаюсь дольше, чем ожидалось.

«Сидит у мамочки под каблуком, не так ли?» — подумал Адам.

— Должно быть, это мешает вам путешествовать свободно. — Персефона, казалось, искренне сочувствовала Хьюитту, как будто он не сам навлек на себя эти неудобства, потакая капризам родительницы. Хьюитт кивнул.

Адам покачал головой:

— Неужели у тебя нет братьев, способных присмотреть за ней? — Очевидно, Хьюитт никогда серьезно не задумывался над решением проблемы.

Прежде чем ответить, Хьюитт нервно кашлянул. Если бы только этот человек обзавелся хребтом и научился постоять за себя! От мысли, что этот слизняк станет следующим герцогом Килдером, Адама буквально тошнило.

— Мои братья вполне способны, — сказал Хьюитт, и в его голосе снова прозвучала извиняющаяся нотка. — Но как старший сын, я чувствую... морально, этически... это действительно моя ответственность. Мой долг.

Значит, в Хьюитте всё же была капля твердых убеждений. Адаму не хотелось этого признавать, но он никогда не скупился на похвалу там, где она была заслужена. Впрочем, Хьюитт всё равно оставался идиотом — взять хотя бы их вчерашний нелепый разговор за портвейном.

— Леса в этой части страны весьма впечатляющие, — изрек тогда Хьюитт. — Подумать только, сами друиды могли гулять под этими самыми деревьями.

— При условии, что друиды обладали способностью путешествовать во времени, — сухо ответил Адам. — Лесу Фалстоуна всего четыре сотни лет.

Как человек, столь невежественный в вопросах истории Фалстоуна и владений Килдеров, может претендовать на наследство? Идиот.

— Обязательно навестите нас снова, — услышал Адам слова Персефоны. Прежде чем он успел возразить, Хьюитт уже проехал под внутренней аркой и покинул Фалстоун.

Персефона посмотрела на Адама, выражение её лица было непроницаемым.

— Он вас больше не видит.

Адам вопросительно приподнял бровь. Что означало это замечание?

— Вам больше не нужно притворяться, что вам нравится стоять рядом со мной. — Она отвернулась и медленно, с почти осязаемым достоинством, вошла в огромные парадные двери замка Фалстоун.

Куда-то исчезла трепещущая фигура, прятавшаяся ночью от волков. Адам оценил её смелость — он всегда приветствовал силу духа, — но язвительный упрек, который она бросила ему в лицо, задел его сильнее, чем ему хотелось бы признать.

— Надо было сбросить её с кровати при первом же шорохе, — пробурчал он. Но в собственном голосе он услышал то, чего не слышал уже много лет: угрозу, которая звучала совершенно неубедительно.

15.

— Адам? — голос Персефоны звучал приглушённо.

Обед прошел в тягостном молчании. Сменилось три перемены блюд, и теперь, когда с десертом было покончено, Персефона кожей чувствовала зазвеневшее в воздухе напряжение.

— Очередная жалоба, Персефона? — отозвался Адам с обманчивым спокойствием. Она уловила ярость, бурлившую в нем под маской невозмутимости. — Полагаю, я был достаточно учтив, стараясь весь день не приближаться к тебе ни на шаг.

Как же она позволила себе подобную дерзость? Словно злой рок дернул её за язык. Ведь только вчера в саду, после его неожиданного подарка, между ними воцарилось некое подобие согласия. Он вновь облачился в свою броню — холодный, язвительный и настроенный на отпор.

— Прошу прощения за свои слова, — Персефона надеялась, что он почувствует ее искренность. — В последние дни я сама не своя.

Прошла едва неделя с тех пор, как пришло известие об Эвандере, и Персефона пребывала в полнейшем смятении. В одно мгновение она чувствовала себя собранной, в другое — заходилась в безутешном плаче, вспыхивала гневом или ощущала непомерную, высасывающую силы усталость. Это пугало. И хуже всего было то, что в своем горе она чувствовала себя бесконечно одинокой.

Отъезд мистера Хьюитта, который был ее единственным сочувствующим слушателем во всем этом кошмаре, стал последней каплей. Именно тогда она сорвалась и высказала вслух то, о чем следовало молчать. Она давно заметила, что Адам так и норовит оказаться поблизости, стоит мистеру Хьюитту войти в комнату. Сначала она позволила себе лестную мысль, будто Адам ищет ее компании, а затем и вовсе вообразила — с замиранием сердца — не ревнует ли он. Однако вскоре стало очевидно: когда мистера Хьюитта не было рядом, внимание Адама мгновенно испарялось.

Не требовалось большого ума, чтобы понять истинную причину столь странного поведения. Адам вознамерился убедить мистера Хьюитта, что их брак — союз счастливый и нерушимый, дабы окончательно похоронить притязания кузена на титул Килдеров. Она была лишь марионеткой в его вечной игре, целью которой было уязвить и унизить родственника.

— Сегодня писал Гарри, — заговорил Адам, словно и не слышал ее извинений.

Персефона опустила глаза в свою тарелку с десертом.

— Надеюсь, у него всё благополучно, — выдавила она, пытаясь сглотнуть внезапно подступивший к горлу ком.

Снова эти качели. Адам и раньше был холоден, но почему именно сейчас его безразличие ранило ее так остро, Персефона не знала.

— Он останется в Шотландии еще на неделю, — продолжал Адам.

— Должно быть, Гарри нравится гостить у дяди и тети, — прошептала она.

Голос сорвался. Попытайся она сказать громче — и разрыдалась бы. Она ведь извинилась, черт бы его побрал! Неужели в нем не осталось капли учтивости, чтобы просто принять это?

Адам продолжал трапезу с самым невозмутимым видом. Ему было всё равно. Неужели это тот самый человек, в котором еще вчера она разглядела доброту и робость за суровой оболочкой? Как она могла быть столь слепа, столь доверчива?

О, зачем она покинула Шропшир? Сейчас она могла бы быть дома, в кругу семьи, чувствуя родное плечо, среди людей, которые искренне любят друг друга.

Персефона стремительно поднялась, сдерживая поток горьких, одиноких слез.

— Прошу меня простить, — дрожащим голосом произнесла она и, позабыв о приличиях, почти бегом покинула столовую.

Одной из первых вещей, которые она уяснила в этом замке, была дорога наружу. На свежем воздухе ей было легче прийти в себя. Но сейчас она не искала покоя, а бежала от удушающих стен замка Фалстоун в святилище своего сада. Это был единственный уголок, который она — пусть и втайне — считала своим. За тот месяц, что она носила титул герцогини Килдер, этот зеленый альков стал свидетелем всех ее печалей. Ни одна живая душа не была ей так близка в эти короткие недели, как этот сад.

Она опустилась на землю прямо перед каменной скамьей, спрятала лицо в ладонях и зарыдала.

— Я просто хочу домой, — всхлипывала она. — Мне нужна моя семья.

Несмотря на то, что за последнюю неделю слез было пролито немало, Персефона плакала навзрыд, сидя на холодной, сырой земле. Эвандер был слишком молод, чтобы уйти. Ему не исполнилось и пятнадцати. Кто-то должен был присматривать за ним. Кто-то должен был уберечь его. Он должен был корпеть над учебниками в школе, не зная иных тревог, кроме экзаменов. Персефона вышла замуж, чтобы обеспечить его состояние. Какая польза от этого золота теперь?