«Не бойся», — велела она себе.

— Благодарю.

— Вы ездите верхом, Ваша Светлость? — спросил Хьюитт.

— Искренне на это надеюсь, — ответила она.

Адам издал звук, похожий на подавленный смешок. Персефона обернулась к нему с улыбкой, надеясь увидеть ответную. Она заставила его рассмеяться, и он должен был это оценить. Но Адам не выглядел ни весёлым, ни довольным. Он был таким же, как всегда: безразличным, со следами презрения во взгляде.

Персефона подавила вспышку уныния, напомнив себе: он рассмеялся. Почти. И она показала ему свою смелость. Он по-прежнему не смотрел на неё прямо, разве что украдкой. И она не до конца доверяла той внезапной дружелюбности, что прозвучала в его голосе, когда она только вошла. Но он рассмеялся.

Адам подал ей левую руку, и она приняла её, вставая из-за стола.

— Мистер Хьюитт. — Она кивнула на прощание.

— Ваша Светлость. Был рад знакомству.

Адам не проронил ни слова, пока вел её из замка через сады к леваде. Джон Хэндли уже ждал их. Два конюха вывели Зевса и Атласа. Персефона про себя улыбнулась иронии этих имен.

— Атлас вчера хорошо себя вел? — спросил Адам без предисловий.

— Ты имеешь в виду, не пытался ли он меня сбросить?

— Пытался? — В голосе Адама прозвучало беспокойство.

Неужели ему не всё равно?

— Он вел себя безупречно, — ответила Персефона. — Хотя, вероятно, ему было смертельно скучно.

— Значит, через заборы ты не прыгала?

Это была шутка?

— Только через маленькие, — она последовала примеру Гарри, ответив остротой. — Сегодня утром мы возьмемся за внешнюю стену.

Снова это подозрительное откашливание. Как бы ей хотелось, чтобы он улыбнулся! В её доме улыбки были обычным делом. В этот миг Персефона поняла: она

хочет не только уважения Адама. Она хочет увидеть его счастливым. Но она понятия не имела, как этого добиться.

— Ты останешься посмотреть, как я пытаюсь удержаться в седле? — постаралась она спросить как можно непринужденнее.

— Зевс не вынесет столь степенного времяпрепровождения, — ответил Адам.

— Степенного? Прыжки через стену? — Она надеялась, что он оценит юмор. Он не оценил.

— Приятного урока, — вот и всё, что он сказал.

Мгновение спустя Адам уже был в седле и проезжал через огромные кованые ворота Фалстоуна. Персефона начинала понимать: цели, которые она поставила перед собой в этом браке, будет нелегко достичь. Оставалось лишь надеяться, что они вообще достижимы.

12.

— Я не травил портвейн. — Адам и Хьюитт сидели в тягостном молчании за обеденным столом на следующий вечер после прибытия незваного гостя. — Он и вправду весьма недурен.

— Да, разумеется. — Хьюитт нервно откашлялся и дрожащей рукой поднес бокал с красной жидкостью к губам.

Адам с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Как этот человек вообще мог быть его родственником? Он совершенно бесхребетный.

— Превосходно, — прохрипел Хьюитт, по-видимому, крайне удивленный тем, что всё еще жив.

В явной попытке угодить хозяину, Хьюитт опрокинул в себя всю порцию залпом и тут же зашелся в мучительном приступе кашля.

— Я... — Он закашлялся, исказив лицо от боли. — Это было... — Он несколько раз прочистил горло. — Превосходно. — Хьюитт смахнул слезу. — Просто превосходно.

— Да. — Адам кивнул, отпивая из своего бокала умеренными глотками и наблюдая за кузеном так, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего.

— Что привело тебя в Фалстоун? — Адам поставил бокал и устремил на родственника свой тяжелый взгляд.

Хьюитт слегка побледнел. Трус.

— Моя... моя матушка. — Его голос сорвался, хотя он был на несколько лет старше Адама. — Она предложила мне заехать по пути назад в Йоркшир.

— Если только ты не возвращался через Шотландию, я сильно сомневаюсь, что Фалстоун был тебе «по пути».

Хьюитт снова откашлялся. Вид у него был такой, будто он не прочь выпить еще бокальчик, пусть даже ценой нового приступа кашля.

— Я так и сказал матушке. — Хьюитт дернул себя за галстук. — Но она была уверена, что вы не станете возражать.

Без сомнения, она также не возражала бы, если бы Хьюитт прибрал к рукам парочку вещиц, чтобы увезти их домой своему многочисленному семейству.

— Как тебе твои покои? — Адам оперся локтями о стол, сцепив пальцы и положив на них подбородок. Он не сводил глаз с лица Хьюитта. Под этим пристальным досмотром тот начал ежиться. Люди всегда выдают больше, чем планировали, когда чувствуют себя не в своей тарелке. — Оранжевая спальня... она... очень... — Хьюитт, наконец, подобрал слово: — Тихая.

— Тихая?

Хьюитт отвел взгляд. В Оранжевой спальне и впрямь могло быть очень тихо — ведь это была самая удаленная из пятидесяти с лишним гостевых комнат замка.

— Из неё открывается прекрасный вид, — добавил Адам.

Окна этой комнаты выходили на задний двор Фалстоуна, где всё еще возвышались остатки вполне пригодной виселицы и позорного столба. Адам гадал, узнал ли Хьюитт то, что увидел из окна.

— Да, — тихо ответил Хьюитт.

Адам поднялся.

— Давай присоединимся к Её Светлости в гостиной.

Адам нахмурился, ведя гостя за собой. Хьюитт семенил в паре шагов позади. Этот человек остался таким же идиотом, каким был в свой прошлый визит, разве что на этот раз воздержался от подсчета стоимости своих будущих приобретений. Вероятно, потому, что оценивать было уже нечего.

Лакей распахнул двери гостиной, извещая Персефону об их прибытии. Она взглянула на дверь, и улыбка тронула её лицо, хотя это не была та ослепительная улыбка, которую она подарила Гарри накануне утром. Адам ощутил необъяснимый укол сожаления.

— Боюсь, мы мало что можем предложить вам в качестве развлечения, — сказала Персефона, обращаясь к Хьюитту. — Я не сильна в музыке, да и собеседница из меня не самая блестящая.

Эти извинения раздосадовали Адама. Ей не следовало извиняться перед Хьюиттом. Это он был незваным гостем, помехой. Ему полагалось бы лепетать и пресмыкаться, готовому сбежать в полном сокрушении от одного её присутствия. Ведь появление Персефоны в Фалстоуне, насколько знал Хьюитт, означало конец всем надеждам его семейства на наследство Килдеров.

— В таком случае нам стоит просто побеседовать о Шропшире, Ваша Светлость. — Большая часть неловкости Хьюитта улетучилась. — Вы должны знать, что лишь на этой неделе я проезжал через ваше родное графство.

— Неужели? — Глаза Персефоны расширились от явного удовольствия. — И как вам Шропшир? — Она жестом пригласила Хьюитта сесть в кресло возле софы.

Безмолвно бросая вызов и Хьюитту, и Персефоне — попробуйте только уставиться на меня, — Адам сел прямо рядом с женой. Он пытался делать вид, что захвачен обсуждением лесов и дикой природы, однако обнаружил, что его взгляд, который он намеревался переводить с одного собеседника на другого, постоянно возвращается к жене.

Он не видел её такой оживленной за все три недели её пребывания в Фалстоуне. Гарри иногда удавалось вызвать искорку в её глазах, но под влиянием Хьюитта она словно расцвела. Адаму это совсем не понравилось.

— Оба мальчика служат на «Триумфаторе», — рассказывала Персефона Хьюитту.

— Вместе?

— Полагаю, дедушке пришлось прибегнуть к паре былых связей, — сказала Персефона. — Лайнус был так юн, когда они уходили. Нам всем было спокойнее от мысли, что Эвандер будет рядом с ним.

— Сомневаюсь, что Эвандер намного старше.

Персефона покачала головой:

— Ему было двенадцать.

— Маловат для службы во флоте, — признал Хьюитт.

— Слишком мал, чтобы я могла быть спокойна.

Впервые Адам услышал тревогу в её голосе. Она и раньше говорила о братьях, но никогда с таким чувством. Почему Хьюитт удостоился таких откровений, в то время как он, её муж, получал лишь сухие факты о её жизни и семье?

«Потому что так и должно быть», — напомнил себе Адам. Он ни от кого не ждал доверия.

— Значит, они сейчас в Атлантике?

Персефона кивнула:

— Недалеко от Испании, насколько мне известно.

— Сейчас в той части света неспокойно.

— Не напоминайте мне, — вздохнула она. — Я тревожусь о них почти беспрестанно.

— Но ведь они есть друг у друга, — Хьюитт сочувственно улыбнулся. — И, если мои сведения о моряках верны, они найдут преданных товарищей среди экипажа.

— Да, спасибо. — Персефона ответила ему улыбкой. — Это немного успокаивает.

Улыбка Хьюитта стала шире, пока его глаза не встретились со взглядом Адама. В то же мгновение она исчезла. Так-то лучше.

***

Хьюитт гостил в Фалстоуне уже три дня, и лишь невероятное усилие воли удерживало Адама от того, чтобы придушить этого человека. Оставаясь с герцогом наедине, тот подобострастно сутулился, но в присутствии Персефоны вновь обретал душевное равновесие. Адам высматривал признаки влюбленности, но не находил их ни с той, ни с другой стороны — что было крайне удачно для Хьюитта. Иначе он бы быстро убедился, что не все слухи о герцоге Килдере были преувеличением.

Несмотря на их зарождающуюся дружбу, непринужденность Персефоны и Хьюитта не давала Адаму покоя. Он убеждал себя: будет невозможно заставить Хьюитта возненавидеть присутствие Персефоны, если она ему так нравится. Хьюитт должен видеть в ней угрозу — единственного человека, способного лишить его наследства. И тогда, когда Хьюитт будет в самом глубоком унынии, Адам выставит его вон, зная, что тот больше не вернется.

В присутствии Хьюитта Адам старался садиться рядом с Персефоной при каждой возможности. И, к своему удивлению, находил, что это вовсе не в тягость. Время от времени она одаряла его одной из своих великолепных улыбок или смеялась от души, и Адам ловил себя на том, что почти улыбается ей в ответ.

Он стал искуснее в выборе места, усаживаясь так, чтобы к его прекрасной невесте была обращена лишь неповрежденная шрамами сторона лица. Пару раз Адам ловил себя на мысли: почему он так упорно скрывает от неё свои шрамы? Он не прятал их с самого детства. Еще тогда он решил, что не позволит уродству запугать его, не даст другим использовать свою боль как оружие. Но с того мгновения, как он увидел Персефону в часовне Фалстоуна, он не желал — практически не мог — дать ей повод для отвращения. И она не выказывала его. Пока что.

***

За обедом, на третий день пребывания, Хьюитт уже не давился портвейном. По крайней мере, в этом он преуспел. Однако днем он поспешно ретировался из гостиной, стоило Адаму достать дуэльные пистолеты. Тот всего лишь собирался их почистить.

«Трус», —с улыбкой вспомнил Адам.

Войдя в гостиную, Адам первым делом поискал глазами Персефону. Она не улыбнулась ему, как в прошлые два дня. Она сидела, склонившись над листом бумаги.

Адам напрягся. Неужели она раздобыла еще одну карту? Он пересек комнату, полный решимости не позволить Хьюитту увидеть, как она изучает план собственного дома. Подойдя ближе, он понял, что бумага исписана мелким почерком — письмо.

Персефона заметила его и подняла глаза. Они были полны слез, которые уже катились по лицу. Она перевела взгляд с Адама на Хьюитта, точно моля о чем-то, но о чем — Адам не мог понять. Внезапный прилив сочувствия сковал его. Он не желал привязанностей, не хотел чувствовать сострадание или тревогу.

Первым заговорил Хьюитт:

— Силы небесные! Что, ради всего святого, случилось?

— Произошло сражение. — Голос Персефоны дрожал.

Её братья. Адам почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Неделю назад, — прошептала она.

«Двадцать первое октября», —подсчитал Адам в уме.

— Близ мыса Трафальгар. — Слова давались ей с трудом. — «Триумфатор» понес тяжелые потери.

— А что твои братья? — Хьюитт задал вопрос, который вертелся на языке и у Адама.

Слезы потекли еще быстрее, подбородок задрожал.

«Нет», — подумал Адам, садясь рядом с ней на софу и не зная, что делать.

— Эвандер погиб.

13.

Семь дней прошли как в тумане из горя и слез с тех пор, как пришло известие о гибели Эвандера при Трафальгаре. В той же битве пал и великий адмирал Нельсон. По предварительным подсчетам, число погибших превышало четыре сотни, а раненых было втрое больше. Имя Эвандера значилось в первом же списке павших, достигшем Лондона, один из дядей папы прислал весточку в Шропшир и ей самой, едва прочитав его. Судьба Лайнуса оставалась неизвестной.

В памяти Персефоны Лайнус запечатлелся таким, каким был в день отъезда: он изо всех сил старался казаться храбрым, но в глазах его застыли страх и предчувствие беды. Силы небесные, он был совсем ребенком, всего одиннадцати лет от роду. Столько же сейчас Дафне. Как она могла позволить ему уйти в море?

И теперь он остался совсем один, лицом к лицу с ужасами войны, и, скорее всего, на его глазах погиб брат.

Персефона сидела в том уголке сада, куда пришла на следующий день после свадьбы, чтобы выплакать свое горе. Казалось, ей следовало бы плакать и сейчас, но сил на слезы больше не осталось. Она пришла сюда не ради рыданий, а в поисках уединения.

С той ночи, когда пришла весть об Эвандере, она на каждом шагу сталкивалась с участливым мистером Хьюиттом и ставшим еще более молчаливым Адамом. Обоими она была сыта по горло. Всё, чего ей хотелось на самом деле — это быть со своей семьей.

Персефона закрыла глаза, стараясь не видеть тусклого света приближающейся зимы. Папа, должно быть, вне себя от горя. Она почти сама вырастила Эвандера с шестилетнего возраста, после смерти матушки. Боль пронзила её. Она даже не могла вообразить, что чувствует отец, потерявший ребенка.