Глава 4

Напрасно я боялась, что муж ломанется следом за мной и устроит скандал.

Не ломанулся.

Не пришел на ночь, не пришел утром. И к следующему вечеру его тоже не было дома.

Да и какой смысл? Маски сброшены, больше нет резона изображать из себя примерно семьянина. Ветер свободы играет в седых кудрях на одном месте…

Я была даже благодарна, что он не пришел и не стал добивать меня сразу, по горячему. Его отсутствие дало возможность побыть наедине с собой, пожалеть ту маленькую, несчастную девочку внутри меня, которой было чертовски плохо и больно.

Я ревела. О, да-а-а, как я ревела…

Это даже не слезы, не рыдания, это вой. Когда душа в клочья, сердце в мелкую шинковку, очень сложно заставить себя красиво плакать. Вместо этого сидишь на полу, обхватив себя руками, качаешь из стороны в сторону и самым натуральным образом воешь.

Перед глазами, как назло, все только хорошее. Как знакомились, как шли под венец, как ждали появления дочери. В такие моменты пофиг на окурки в кружке и испоганенное платье, пофиг на откровенное неуважение и пренебрежение. Все это кажется такой несущественной мелочью, а вот то, что было раньше, то светлое и хорошее — это да, это важно, это выходит на первый план, перекрывая очевидные минусы.

Такая вот ловушка сознания. Убиваешься так, словно ничего лучше в твоей жизни не было. Да самой жизни не было! Все только он, он, он… а теперь все, ничего не будет. Можно обматываться в саван и ползти на кладбище.

Гребаная зависимость, мать ее. Привычка.

Где-то на задворках теплилось понимание, что это не конец. Дальше будет другая жизнь, с другими задачами, знакомствами, делами и надеждами. Просто без него.

Но как же, мать вашу, сложно.

Почему все эти ученые химики, физики, биологи до сих пор не придумали таблетку на случай расставания. Выпил — и все прошло, уже не больно, не страшно. И нет ощущения конца света и непреодолимой трагедии? Они бы обогатились, гарантирую.

Я даже вспомнила пресловутое женское «за что?». Разве я была плохой женой, плохой матерью? Да ни хрена подобного! Я была хорошей. Возможно даже слишком. В ущерб себе.

Бессонная ночь перетекла в опухшее утро. Глазки-щелочки, красная раздраженная горькими слезами кожа, потрескавшиеся, искусанные в кровь губы и головная боль. И опустошение.

Я чувствовала себя пластиковой бутылкой, из которой все выпили, и она теперь валялась в углу — смятая, пустая, с редкими каплями, повисшими на стенках. Чувствовала себя той самой кружкой, в которую под завязку натолкали вонючих окурков. Платьем, брошенным на липкий пол.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина, с потухшим взглядом

— Ну здравствуй. Лена. — Сказала я и грустно улыбнулась, — что делать-то дальше будем?

Вариантов было несколько — снова уйти в истерику или начать шевелиться.

Я выбрала второй путь. И вовсе не потому, что такая деловая и не могу сидеть, но одном месте. Нет. Просто мне очень не хотелось, чтобы муж, когда заявится домой — а он сто процентов заявится — увидел меня в разобранном состоянии, еще более убогую чем прежде.

Хватит с меня унижения.

Я умылась. Причесалась. Привычно прихватила волосы крабиком…убрала крабик. Распустила волосы. Некрасиво…

Какие-то блеклые пряди с серебряными нитями «благородной» — ни черта подобного — седины. Ни формы, ни цвета. Надо с этим что-то делать.

Стараясь не обращать внимания на болезненную пустоту внутри, я нашла небольшой блокнотик, взяла ручку и, сев за стол, написала.

План по изменению себя.

Подчеркнула. Потом второй раз. Подумала и добавила волнистую линию для красоты.

Пункт первый. Подстричься. Покраситься.

Пункт второй…

Ручка замерла, потому что я не знала, что писать дальше. В голове крутилась какая-то пафосная фигня типа: начать новую жизнь, заняться саморазвитием, посмотреть мир.

Сплошная абстракция, которая не имеет никакого отношения к реальности.

Если я хочу реально удержаться на плаву, то нужно что-то конкретное, осязаемое. Что-то, что я могу сделать сразу, или начать делать сразу.

Это муж у меня специалист по наполеоновским планам — накупить акций, стать миллионером, перетрахать всех молодых телок в зоне видимости…

Тьфу. Не думать об этом. Просто не думать. Это его жизнь, а мне свою спасать надо.

Может похудеть? Слишком размыто. Не пойдет.

Мне больше не для кого торопиться, некому готовить первое, второе и компот. Повкуснее, пожирнее, и чтобы до отвала. Может, пора подумать, чего хочется мне самой:

Пункт второй: следить за питанием.

Пункт третий: купить абонемент в спортивный зал.

Да. Это я могу сделать.

Четвертый? Наверное, выкинуть все старое из шкафов. Все эти кофточки, которые когда-то были к лицу, но потеряли товарный вид. На улицу уже не наденешь, но для дома вполне подходит. Старое постельное белье, на котором уже не спишь, но бережешь, потому что вдруг когда-нибудь потребуются тряпки. Трусы с бахромой возле резинки, разномастная посуда из которой невкусно есть, какие-то коробки, в которых хранятся коробки.

Все туда же — в утиль, следом за разрушенной жизнь.

Что еще? Нужен пятый пункт. Что-то для души.

Может, прогулки? Смогу ли я каждый день, хотя бы полчаса просто гулять? Не знаю, не пробовала. Но хочу попробовать.

Поэтому пусть будут прогулки.

Наверное, я занималась фигней, но это помогало отвлечься и успокоиться. И к тому моменту, как муж все-таки появился на пороге дома, я уже могла держать себя в руках.

Его приход ожидаемо начался с нападения. С той самой пассивной агрессии, которую я раньше предпочитала не замечать, но которая была изо дня в день.

— Надеюсь, ты уже в адеквате? — с порога заявил он, окатив меня холодным равнодушием, — не хочу слушать истерики.

Нет, Мишенька. Истерик не будет. Слезы и чувства — это слишком интимные вещи, чтобы показывать их посторонним людям, плюющим в душу.

— В полном адеквате, — бесцветно сказала я и ушла на кухню.

Он за мной. И по привычке взгляд на плиту в поисках жратвы.

Ладно хоть ничего не вякнул по этому поводу, хватило мозгов понять, что в этом доме его больше никто обслуживать не собирается. Никаких безлимитных подходов к столу, никаких выглаженных до хруста рубашек, никакого «Мишенька, чего ты хочеш?».

Мне теперь похрен, чего он хочет. А ему похрен на меня. Такое вот новое фазовое равновесие.

— Садись, поговорим, — он сел за стол и кивком указал на стул напротив себя.

Я тоже села, чувствуя, как неприятно колет лицо от его пристального взгляда.

Я больше не чувствовала себя рядом с ним в безопасности, не чувствовала спокойствия, комфорта. За считанные дни он стал чужим.

А может и раньше был таким, просто я не замечала?

— Говори. Я слушаю, — ночные завывания не прошли бесследно, мой голос звучал хрипло и надломлено.

— Давай сразу проясним такой момент. Я все решил, поэтому не трать время на уговоры. Это ничего не изменит.

Последнее, чего бы мне хотелось в этой жизни это унижаться, уговаривая его остаться.

— Да я и не собиралась, Миш.

Кажется, он не ожидал таких слов, потому что брови удивленно дрогнули и поднялись:

— Это радует.

А я всегда тебя, сука, радовала, если ты этого не помнишь.

— Значит, можем перейти к обсуждению технических моментов.

Значит вот как это называется? Обсуждение технических моментов? Цинично и без сантиментов.

— Можем.

— Ты сама понимаешь, что бизнес всегда держался только на мне, — сказал он и вскинул руку, прерывая возражения, которые, по его мнению, должны были последовать, — поэтому при разводе даже не смотри в эту сторону. Поняла? Никакого дележа акций, активов и прочего НЕ-БУ-ДЕТ.

Последнее слово по слогам, наверное, для того, чтобы бестолковая булка с корицей уж точно поняла, что до нее хотят донести.

Я молча слушала дальше.

— Квартира эта остается тебе, — сказал благодетель, но тут я сочла своим долгом кое-что напомнить:

— Это квартира моих родителей, которую они мне отписали еще до нашего брака.

Он поморщился, как будто услышал несусветную чушь, но оставил мое замечание без ответа.

— Так же считаю справедливым, что машина останется у меня. Мне каждый день надо ездить по делам, а у тебя работа в трех шагах. Можно и дойти. Заодно прогуляешься.

Я кивнула.

Прогулки — пятый пункт моего плана по восстановлению потерянной себя.

Муж, воодушевленный тем, что переговоры пока проходили без сучка и задоринки ринулся дальше:

— Я могу отдать тебе дачу.

О да, восемь соток вечной травы и щитовой домик, с текущей крышей — то, что нужно для никому ненужной разведенки.

— По-моему неплохо, учитывая, что ты в нее ни копейки не вложила.

О том, сколько там было вложено моего времени и труда Михаил предпочел забыть.

— Что касается счетов… У меня сейчас крупный инвестиционный проект, поэтому денег нет. И дальше я планирую вкладываться в расширение бизнеса, поэтому сама понимаешь… — он развел руками, — тут тебе претендовать особо не на что.

— Понимаю.

И без меня претендентки имеются. Те, которым нужнее, потому что они молодые, хотят всего и сразу.

— Конечно, я не оставлю тебя без средств к существованию. Мои юристы посчитают какую сумму я должен выделить, с учетом МРОТ по региону.

— МРОТ? — переспросила я, едва сдерживаясь от смеха.

Это реально смешно. Жутко, мерзко, но смешно.

МРО-О-О-ОТ. Твою мать, куда я попала…

— Конечно, — он кивнул, ничуть не сомневаясь в рациональности и справедливости своего решения, — ты же все равно будешь работать. Так что в сумме получится нормально. Тем более тебе одной много и не надо.

Чем дольше я слушала его размеренные речи, тем очевиднее становилось, что мне суждено выйти из этого брака с голой жопой, прикрытой фиговым листочком и благодарностью перед этим великим человеком, что не оставил без крох на пропитание.

— Миша, — мрачно позвала я, прерывая этот поток невиданных щедрот, — мне вообще от тебя ничего не надо. Оставь себе бизнес, счета, машину. Даже дачу эту чертову, оставь себе. Может, Оксана твоя свеклу начнет сажать. Или продашь и вложишь во что-нибудь. Лишняя копеечка в дело пойдет.

Ему не понравилось то, с каким пренебрежением я об этом говорила:

— Копеечка? Я же говорил, у меня крупный инвестиционный проект, — надменно хмыкнул он, — Совсем скоро, я стану миллионером.

— Да хоть миллиардером. Меня это уже не касается. Я тебе свои намерения озвучила еще вчера, пока ты рубашку в трусы пытался запихать. Мне ничего от тебя не надо. Но я не позволю тебе спустить те деньги, которые мы откладывали на квартиру внуку.

— Ты хотела сказать, я откладывал.

— Нет. Мы. Потому что в браке все общее. И да, я туда тоже вкладывалась.

— Жаль, что я вынужден озвучивать очевидные вещи, Лена, — снова взгляд, как на тупую, — но деньги должны работать. Поэтому я их вложу.

— Нет. Не вложишь. Я не дам тебе их просрать. Точка.

— Просрать? — тут же взбеленился он, явно уязвленный тем, что я мало того, что не цепляюсь за его «богатство», так еще и смею сомневаться в его деловом чутье и таланте, — посмотришь через пару месяцев, где буду я, и где будешь ты.

— Я буду здесь, Миш. В этом самом доме. А где и что будет у тебя — я даже думать не хочу. И не буду, — я пожала плечами.

— Да что ты говоришь, — некрасиво ухмыльнулся он, — думаешь я не вижу, что ты вся зареванная. Так что можешь не строить из себя стальную леди, я тебя прекрасно знаю.

Ни черта ты меня не знаешь, Мишенька. Ни черта…

— Это были поминки по прошлой жизни, — нейтрально ответила я, не поддавшись на провокацию, — а еще таким образом я избавлялась от негатива. Его нельзя держать внутри, можно заболеть. А не хотелось бы, у меня жизнь заново начинается.

— Новая жизнь? Ну-ну… Не льсти себе, Лена.

— Я не собираюсь льстить. Ни себе, ни тем более тебе. Прекрасно понимаю, что назад пут нет и продолжение никому из нас не надо. У тебя Оксана и инвестиций…

— А у тебя? — цинично поддел он.

— А у меня жизнь без дерьма.

У него аж щека задергалась:

— Лена! Следи за словами!

— Все, хватит мусолить эту тему, — я устало отмахнулась от его воплей, — Своим добром распоряжайся как хочешь, а общий счет я уже заблокировала. Мы купим Ваньке квартиру, даже если это будет наше последнее совместное дело в этой жизни. Со своими проектами и инвестициями разбирайся сам.

Наверное, я неправа. Наверное, надо бороться за каждую копейку, устроить грызню с мужем из-за имущества. Но что-то внутри меня нашептывало: не надо, Лен. Не надо. Отпусти.

Взгляд упал на блокнотик с планами новой жизни.

Пункт номер четыре: избавиться от хлама. От всего, что тянет меня назад.

Так что все правильно.

Я взяла в руки телефон, зашла на сайт и подала заявление о разводе.

— Тебе придет уведомление. Подтверди.

— Думаешь, я поверю, что тебе плевать? — муж склонился ближе ко мне, впиваясь раздраженным взглядом, — спорим, тебя наизнанку выворачивает от того, что я нашел кого-то лучше чем ты.

— Меня выворачивает от того, что мой муж, с которым я столько лет прожила, оказался самым большим разочарованием в моей жизни.

Почему-то это его бесило.

Наверное, Михаил считал, что за такого мужика как он любая женщина — а тем более такая неудачница, как я — должна цепляться руками и ногами. Орать: не уходи! Не отпущу! Висеть у него на штанине, пытаясь удержать рядом с собой. Или грудью стоять поперёк выхода.

Он же сокровище. А за сокровище положено бороться. Царапаться до последнего, срывая ногти, ломая зубы, кости, саму себя…

А я не стала.

Просто отправила заявление и, когда его телефон моргнул сообщением, без единой эмоции сказала:

— Подтверди.

Он скривился в неприятной ухмылке. Как будто говорил, да и пожалуйста, делов-то.

— Дочери скажешь сам.

— С чего бы это?

— С того, что она заслуживает нормального отношения, а не безмолвного побега трусливого отца, которого она всегда выгораживала.

— Какой побег! Я ухожу, потому что это, — широким жестом обвел кухню. — уже изжило само себя…

— Вот и иди. Только позвони ей и все сам объясни. Я за тебя этого делать не буду.

Он зло фыркнул и сложил руки на груди с таким видом, будто я в край охренела со своими требованиями.

— Хорошо устроилась.

Ага, лучше некуда. Сама себе завидую.

— Сейчас позвонишь? Или сам, без моего участия?

— Без тебя разберусь, — огрызнулся он.

— Тогда не смею задерживать.

Он опять удивился:

— Ты меня выгоняешь?

— Это больше не твой дом. Тебе здесь больше не рады. Поэтому забирай вещи и уходи. Не надо заставлять Оксану нервничать и ревновать…

— Пфф, ты думаешь, она станет ревновать к тебе? — небрежный взгляд, как мазок наждачной бумагой по обнаженной коже.

— Я думаю, она не из тех, кто будет долго ждать престарелого принца.

Упоминание возраста ему не понравилось

— На себя посмотри! Ты вообще никому не нужна, отработанный материал! Вот и бесишься.

— Я не бешусь, Миш, — меня едва хватило на горькую усмешку, — я просто жду, когда же ты, наконец, свалишь и оставишь меня в покое.

Никогда в жизни, я не позволяла себе в таком тоне говорить с мужем. Но то был муж. Сейчас же напротив меня сидел неприятный незнакомец, с которым мне не хотелось иметь ничего общего.

Он поднялся из-за стола, небрежно толкнув стул назад.

— Знаешь, мне тоже не терпится уйти из этого склепа.

Оставалось только диву даваться от того, насколько быстро могло измениться мужское отношение. Вот он хвалит тебя, говорит, что самая прекрасная женщина на свете, а вот встречает какую-то вертихвостку, и ты уже хозяйка опостылевшего склепа, из которого хочется поскорее уйти.

— Уходи, — я только пожала плечами, — только вещи не забудь. Все, что не заберешь сегодня — завтра окажется у помойки. А замки я сменю.

— Ты не имеешь права.

— Имею. И сделаю. Шастать к себе домой и в удобном для тебя ритме забирать по пакетику, то трусы, то носки — не позволю. Все забрал и ушел. Только так.

Он скрипнул зубами и ушел в нашу…в мою спальню, на ходу зло прошелестев:

— Истеричка неадекватная!

А я осталась на кухне и, прикрыв ладонями лицо, слушала, как он гремит дверцами и швыряет вещи.

И где-то на заднем плане с треском разваливались остатки моей жизни и надежд. Двадцать лет брака обратились в горький пепел и пустоту.

Прежнего мира больше нет. Теперь только вперед.