Глава 16

— Про сюрприз была шутка? — спросила я, когда мы вышли из здания суда.

Настроение было таким распрекрасным, что уже и без сюрпризов было хорошо.

И дело не в деньгах. Не так уж много я и получаю, чтобы трястись над своими «миллионами». Да и суд, я уверена, не назначил бы запредельных сумм. Тут дело в принципе, в том, чтобы отстоять свое и дать отпор этому мерзавцу.

Лучшая награда — это перекошенное лицо Мишеньки, который и тут облажался по полной, и закопал себя так глубоко, что теперь раскапывать и раскапывать.

Как его перекосило-то, а? А как щеки затряслись? А сколько бессилия в злющем взгляде? Надеюсь, сейчас-то он пьет таблетки, а то мало ли.

Не то чтобы меня это волновало, но… Да ни черта меня это больше не волнует, что уж притворяться доброй самаритянкой. Каждый сам выбирает свой путь и сам отвечает за последствия этого выбора.

— Кто же такими вещами шутит? — наигранно возмутился Мирон и достал из внутреннего кармана пиджака свернутый вчетверо лист бумаги.

Я развернула его, выхватила слова «заявление», «прошу предоставить отпуск» и споткнулась.

— Это что? Ты меня увольняешь?

Он нахмурился, забрал лист и пробежался взглядом по строчкам:

— Где ты увидела хоть слово про увольнение?

— Оно подразумевается…

— Лена, слово «отпуск» подразумевает только отпуск.

— У меня подруга когда-то работала в торговой фирме, и когда там начались сложности, начальство их всех отправило в продолжительный отпуск, за свой счет, а потом сократило.

— Я тебе уже говорил, что ты ворчунья?

— Не припомню. Так что за заявление? Что за отпуск? Зачем?

— Едем отдыхать.

— Здорово. А когда?

— Прямо сейчас.

Я снова споткнулась:

— В смысле сейчас?

— В самом что ни на есть прямом. Билеты уже куплены, отель забронирован.

— Но…вещи…

— Вещи собраны. — мы как раз дошли до парковки, и он, пикнув брелоком, открыл багажник, а в нем скромненько лежал чемодан, — прости, но я все купил на свое усмотрение, а иначе сюрприз бы не получился. Если что-то не понравится — можешь выбросить, я не обижусь.

В полнейшей растерянности я переводила взгляд с чемодана на невыносимого мужчину, и не понимала, как реагировать. Даже подумала, а не снится ли мне все это? Может, сейчас проснусь, глаза открою и обнаружу себя в зале суда, рядом с крысиным адвокатишкой.

Даже ущипнула себя, чтобы удостовериться, что не сплю. Подергала за прядь волос, и пару раз щелкнула по кончику носа.

— Ты чего делаешь? — не понял Мирон, подозрительно наблюдая за моими телодвижениями.

— Проверяю, не сон ли.

Не обману, если скажу, что каждая женщина мечтает о таком. Чтобы вот сюрприз-сюрприз, без лишних слов. Чтобы за долю секунды с ног на голову, чтобы безумство, которому не хочется противиться.

И я уж думала, что в моей жизни такого не будет. Какие безумства, когда внуку уже год? Когда колени похрустывают и время от времени о себе напоминает давление?

А тут налетело, сокрушило, размазало. И невозможно дышать, потому что одновременно хочется смеяться, визжать, кружиться мотыльком по поляне, а еще зацеловать того, кто подарил эйфорию и ощущение, что ты особенная, что ради тебя стоит творить эти самые безумства.

— Лена…

Я не знаю, что он там хотел сказать — не дослушала. Бросилась к нему на шею, как глупая влюбленная девчонка, и поцеловала.

Как же хорошо-то…

Какое солнце шикарное, какой воздух сладкий…

Какое восхитительное ощущение свободы.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но это действительно правда. Без всяких поправок, оговорок и нюансов. Просто моя новая жизнь, в которой не осталось места старым проблемам.

Сразу от суда мы поехали в аэропорт. Прошли регистрацию и спустя некоторое время, я наблюдала в иллюминатор, как стремительно удаляется от нас земля.

— Спасибо, что помог с разбирательством. Без тебя мы бы не справились, и из зала суда я бы вышла не свободной женщиной, а алиментщицей.

— Брось. Я же сказал, что разберусь с этим.

— Нет, Мирон. Не брошу. Ты буквально спас меня. Спасибо.

— Для тебя — все что угодно.

— Как тебе удалось раскопать информацию про Мишины махинации?

Он пожал плечами:

— На самом деле это было не так уж и сложно. Твой бывший муженек явно привык считать, что все вокруг непроходимые идиоты, один он сверходаренный и лучше всех все знает и во всем разбирается.

— Этого у него не отнять. Знаешь, как он про свои инвестиционные проекты рассказывал? Вот просто ни грамма сомнений, что в скором времени на него свалятся баснословные миллионы.

— Да, есть такой тип людей. И чаще всего они остаются у разбитого корыта, потому что излишняя неоправданная самоуверенность до добра не доводят. Михаил был уверен, что все концы хорошенько спрятал. Но стоило подключить связи и знающих людей, имеющих крепкие рычаги воздействия, и все выплыло на поверхность.

— Бедняга, как его скрутило, когда Наталья начала сыпать фактами.

— Жалеешь? — сощурился он.

— Вот еще.

— Смотри у меня, — Мирон хмыкнул, — а-то ревновать начну.

— Пфф, было бы к кому, — я пренебрежительно дернула плечом, — даже если на земле из мужчин остался бы только он, я бы на него даже не посмотрела. Но ты и так это знаешь, так что не притворяйся собственником и ревнивцем.

— Я и есть собственник, — он сплел наши пальцы, — до сих удивляюсь, как позволил тебе в прошлый раз уйти. Не в себе, наверное, было.

— Не надо, Мирон, — я ласково улыбнулась, — не жалей. Ты сам говорил, что нам нужен был этот путь, чтобы снова вернуться друг к другу… и остаться навсегда?

— Естественно. А ты рассчитывала на что-то другое?

— Думала, поматросишь и бросишь, побежишь за молодкой, как предрекает Мишенька.

— Мишеньку твоего на голодный паек и исправительные работы, чтобы поменьше фигню всякую болтал. И вообще, не смей нас сравнивать. Я — не он.

— Я знаю, — крепче сжала его руку, — знаю.

Ты не он. Ты лучшее, что случилось в моей жизни.

Мы приземлились в лучах закатного солнца. Нас встретили с табличкой, как очень значимых гостей и отвезли в отель. Там я наконец добралась до содержимого чемодана:

— Мирон, ну зачем…

— Тебе не нравится?

— Смеешься что ли! Конечно, нравится.

Тут было столько всего! И купальники, и сарафаны, и льняной костюм, и парео, и шорты. Не знаю, кто ему помогал подбирать вещи, но вкус у этого человека явно был отменный. Все идеально сочеталось и подходило мне и по размеру, и по цвету, и по фасону.

— Тогда чего ворчишь?

— Положено же ворчать, — рассмеялась я, — это слишком дорого. И слишком много.

— Нормально. Для тебя не жалко.

— Транжира.

— Ты забыла добавить слово «влюблённый». Влюбленный транжира.

— Я не привыкла, к тому, что мне сразу столько всего покупают.

— А как надо? Сначала один носок, потом второй? Через неделю трусы можно? В следующем месяце брюки? Сапоги тоже поштучно? А может вообще лучше коньки? Чтобы сносу не было?

— Дурень, — я со смехом пихнула его в плечо, потом взяла яркий, солнечно-оранжевый сарафан и, приложив его к себе, покрутилась перед зеркалом, словно какая-нибудь шальная девчонка.

Я и чувствовала себя шальной девчонкой. Веселой и неприлично счастливой.

Но как это обычно бывает, бочка меда не смогла обойтись без ложки дегтя. Хоть и с опозданием, но она все-таки свалилась на голову.

Кира.

Я смотрела на ее фотографию на экране и сконфуженно потирала нос.

— Что там? — насторожился Мирон, — из суда?

— Дочь.

— Так ответь.

— Мне нужно собраться, — я натянуто улыбнулась, — сомневаюсь, что там будет что-то приятное.

— Давай я поговорю.

— Не надо, Мирон. Ты и так сделала для меня очень много. Этот разговор должна завершить я сама.

Он с пониманием кивнул и ушел в душ, предоставив мне полную свободу действия.

Я вздохнула и нажала кнопку «ответить»:

— Слушаю.

— Мам! — в голосе истерика и тонна упреков, — ты чего творишь-то, а? Мама!

— Я? Ничего. Собираюсь в бассейн.

Она сначала запнулась от такого возмутительного сообщения, и тут же с пылом продолжила:

— Ты отца подставила!

— Он сам себя подставил! Никто не заставлял его заниматься махинациями.

— Ты натравила на него эту свою стремную адвокатшу!

— Наталья Николаевна прекрасный специалист.

— Страхолюдина! Старая дева!

— Кира! Прекрати немедленно!

— А этот твой? О чем ты вообще думала, когда притащила его в зал суда? Отец больной, ему лишний раз нельзя переживать, а ты решила хахалем своим блеснуть? Для чего он был там нужен?

— Может для того, чтобы поддержать меня? Чтобы я не сидела как оплеванная, пока бывший муж из себя страдальца корчит, а дочь подтирает ему сопельки, делая вид, что не понимает, что происходит? Я рада, что Мирон был рядом. Даже словами не передать насколько рада.

— Он хам! Отца оскорбил!

— Он меня защищал.

Кира фыркнула, как будто защита меня — это вообще дело несерьезное. Да что там несерьезное. Недостойное!

— Вы для чего все грязное белье разворошили? Мало отцу проблем было со с здоровьем и мошенниками, так теперь еще следственный комитет им заинтересовался! Разбирательства будут! Ты хоть понимаешь это?! Или тебе совсем плевать? Хочешь, чтобы его в тюрьму посадили? Тебе это в радость будет?

— Это было исключительно для того, чтобы восторжествовала справедливость. Когда твой отец все это затевал, должен был отдавать себе отчет, что под него тоже могут что-то нарыть.

— А может, он просто не ожидал такой подлости от женщины, с которой прожил столько лет? От матери своего ребенка?

— Когда кого-то пытаешься закопать в навозе, глупо ждать, что сам останешься чистым.

Я уже даже не стала напоминать с чьей подлости все это началось. Какой смысл? Пусть думает, что хочет.

— Не хотела ты платить эти алименты, так могла как-то помягче это сделать! Поговорила бы с папой

— Кирюшенька, мы говорили не единожды. И каждый раз он с пеной у рта орал, что я ему должна, и он меня нагнет на суде так, что мало не покажется.

— Да это просто слова были! Ему страшно, он болен, вот и городил не пойми что… Хотел привлечь твое внимание.

Я вздохнула, подняла взгляд на потолок словно в поисках ответов на бесконечные вопросы. Конечно, там ничего не оказалось. Нет ответов, нет подсказок и механизмов упрощении ситуации. Есть я и мои решения. Только и всего. Поэтому:

— Болезнь не является оправданием скотского поведения. Поэтому заканчивай свою истерику и обвинения. Все это произошло исключительно по вине Михаила, и как он будет теперь разбираться с этим снежным комом — я не знаю. И знать не хочу. Пожалуйста, не звони мне больше с этой ерундой.

— Ерундой?!

— Да. Отклика не будет, раскаяния тоже. Чувство вины ты мне не навяжешь, как ни старайся. Все кончено, страница, перевернута, мосты сожжены. Михаилу здоровья и удачи. Главное, подальше от меня.

— Тогда я…

— Знаю, не дашь мне общаться с Ванечкой. Что ж, мне очень жаль. Я хочу, чтобы ты знала, что мне больно это слышать, и меня это откровенно ранит. Но если таково твое решение — я его приму.

— Вот значит ты какая? Променяла нас всех на другого мужика.

— Нет, Кира. Я просто выбрала себя. Вот и все.

Почему всем так не нравится, когда кто-то выбирает себя?

Почему это считается постыдным, недопустимым и вообще чуть ли ни преступлением?

Перестала быть удобной? Хамка!

Отказываешься покорно глотать все то дерьмо, которое на тебя выливают? Обнаглевшая хамка.

Идешь к своему счастью? С чего бы это? Кто разрешил? Вернись в стойло и не мычи! А еще лучше займись делом!

Самое обидное, что такое отношение идет от близких. От тех, кто привык, что ты где-то там, внизу, а стоит только посметь поднять голову и вместо поддержки сплошные упреки и возмущение.

— Я очень разочарована, мама! — голос Киры звенел от праведного возмущения.

Она не допускала мысли, что может быть не права, не понимала, что со своими инфантильными ультиматумами и обидами ведет себя откровенно по-свински. У нее была какая-то своя картина мира, в которую, по ее мнению, я должна непременно втиснуться. Сложиться, смяться, откинуть все лишнее, не подходящее под ту ячейку, которую за мной закрепили. И нет даже мысли, что эта ячейка может мне не подходить. Должна и точка. Крылья сложила, каблуки выкинула, нырнула в образ сладкой булочки и все. Стой себе в углу вся такая удобная и незаметная, и только успевай вовремя подносить еду и убирать грязную посуду.

— Кирюш, — вздохнула я, — мне правда жаль, что так вышло. Жаль, что ты испытываешь разочарование…

— Но? — с нажимом спросила она, явно намекая, что раз я все понимаю, то уже должна бежать все исправлять.

— Но мой ответ «нет». На все твои претензии. Требования. Ультиматумы. Нет и все.

— Мама!

— Мои двери всегда для тебя открыты. Я буду безумно рада видеть и тебя и Ванечку. Я всегда готова тебя выслушать и поддержать. Всегда готова помочь. Но еще раз повторяю не пытайся навязать мне чувство вины. Я его не приму. У меня своя жизнь, какой бы несущественной и неправильной ты ее ни считала. Свои взлеты и падения. Свои правила и ошибки. И я не стану проваливаться в прошлое только потому, что тебе оно кажется более привычным и правильным.

— Ну и ладно! Сами справимся, — фыркнула она и отключилась.

Я вздохнула еще раз, цыкнула с досадой и отложила телефон.

Сложно. Очень сложно. Где-то глубоко внутри сидело желание броситься следом за ней, утешить, сделать так чтобы маленькая девочка Кира была счастлива, довольна и не нервничала. Обычные материнские чувства — согреть, защитить, порадовать. Оградить от невзгод этого сурового и порой такого несправедливого мира. Сделать так, чтобы все было хорошо, даже если у меня самой будет плохо.

К счастью, здравый смысл возобладал. Самоотречение ведь тоже бывает разное. Во имя жизни, здоровья — да, не раздумывая, не жалея, не боясь последствий. А во имя капризов — это уже не про доброту и не про пользу. Это про вред. В первую очередь для того, кто капризничает.

И не самоотречение это вовсе, а потакательство. Его не оценят и не уважают. Его просто поглощают, слегка сбавляя обороты до следующих капризов, а потом все повторится.

Я не хочу жить в этом порочном круге. И не стану.

А дочь когда-нибудь поймет, что все это было во благо.