Глава 14

В небольшой переговорной никого не было.

Я толкнула дверь и зашла внутрь, жестко чеканя каждый шаг. Каблуки цокали звонко и зло, в полной мере отражая творящееся в меня в душе.

Там все кипело, бурлило, взрывалось и клокотало.

Мерзавец! Мой бывший муж — самый настоящий мерзавец. Гнусный и отвратительный. Настолько неприятный, что я с содроганием вспоминала о том, что когда-то делила с ним кров и постель. Даже представлять, как ЭТО когда-то меня касалось было мерзко.

Тут уже не просто разлюбила, тут отвернуло напрочь, до тошноты. Убожество. Никчемное, подлое убожество.

Следом за мной в переговорную скользнула всклокоченная нервная дочь. Я спиной чувствовала ее присутствие, слышала, как пыхтит.

— Какого черта ты творишь, Кира? — я развернулась к ней лицом и повторила, выделяя каждое слово, — Какого. Черта. Ты. Творишь. Объясни мне пожалуйста.

— А что не так? — она с вызовом вскинулась, но прямой взгляд выдержать не смогла — отвернулась, нервно дернув плечами. Понимала, что границу перешла, но явно собиралась стоять на своем.

— Все не так. Ты только что нарушила закон, дав лжесвидетельства.

Ее щеки тут же заалели и покрылись малиновыми пятнами.

— Я ничего не нарушала.

— Ты врала в суде.

— Не врала я.

— Кира, — я сложила руки на груди и подошла к ней, глядя жёстко и в упор. Добрая мамочка, которая всегда занималась самоотречением ради ребёнка и семьи, закончилась. — хватит. Не разочаровывай меня еще больше.

— Можно подумать, ты меня не разочаровываешь! — выпалила она, отступая на полшага.

— И чем же я тебя разочаровала? — чуть склонив голову на бок, я смотрела на дочь, не понимая, как мы могли оказаться вот в такой ситуации. Почему вместо союзника я получила самого настоящего диверсанта, — тем, что не стала стелиться перед твоим отцом и безропотно глотать все то, дерьмо что он после себя оставил. Или может тем, что не поскакала по первому щелчку отпускать тебя на работу?

— Ты должна была…

— Стоп! Я ничего никому не должна! Все вокруг взрослые. Со своей головой на плечах и персональной ответственностью за свои поступки.

— Отец как раз ответственный, в отличие от некоторых! — обличительно прошипела она, — он, даже уходя, позаботился о нас! Купил Ваньке квартиру.

Я уже начала жалеть, что когда-то настаивала на этой покупке.

— Ммм, — протянула я, — а тебе рассказать, как было на самом деле? Как он поливал меня дерьмом за то, что я заставила его купить эту квартиру, вместо того чтобы позволить ему слить все деньги на своих мега-проектах?

— Мам…

— Или об этом не интересно слушать? Это не совпадает с твоим образом святого отца?

— Не надо про него так говорить.

— Я вообще никак не хочу про него говорить. Это ты мне постоянно навязываешь, какой он умный, хороший и заботливый. Для меня — это просто человек из прошлого, который не смог уйти достойно и все хорошее впечатление о годах, проведенных вместе, смазал своим ублюдским поведением.

— Ну конечно, ты не хочешь о нем говорить, — она театрально закатила глаза, — у тебя же теперь новый мужик.

— Мужчина, — поправила я, — у меня теперь новый мужчина. Его зовут Мирон. Для тебя Мирон Павлович.

— Я не хочу про него слышать! Потому что это…это…это мерзко!

— Что же тогда не мерзко, дочь? Принимать обратно блудливого кобеля, который вытер о тебя ноги? С восторгом бежать подтирать ему сопли, потому что он облажался по всем фронтам и теперь никому не нужен? Устраивать ему быт, гладить по лысеющей башке и терпеть дурной характер, послушно выполняя роль девочки для битья? Позволять вытирать об себя ноги и тешить его ущемленное самолюбие за счет своей самооценки? Это не мерзко? Или может, уйти после развода в монастырь, поставив крест на личной жизни:

— Такое чувство, что тебя ничего кроме твой самооценки и не волнует! — Кира краснела все сильнее и сильнее, — ты больше о себе думаешь, чем о семье.

— Семьи больше нет, Кира. И виновата в этом не я.

— Ты! — выкрикнула она, — потому что не стала за него бороться! Отдала какой-то шаболде, а она ему всю жизнь испортила, подставила.

— Бедный, несчастный, доверчивый Мишенька, — я покачала головой, — обвели его вокруг пальца, а я не спасла.

— Да! Не спасла. А теперь вообще предала!

— А он меня не предал?

— Он мужчина!

— И что? Для мужчин слово «верность» ничего не значит?

— Ты все переворачиваешь с ног на голову. У мужчин другое отношение ко всему этому. Он бы погулял и вернулся! Тебе надо было просто за него держаться и ждать.

— А зачем он мне нужен такой нагулявшийся? Чтобы что? В жизни, знаешь ли, много другого интересного, кроме как бесплодные ожидания, когда кто-то нагуляется.

— Ты не имела права путаться с этим своим Мироном! Не имела!

— И кто же эти права для меня определил? Бывший муж, пока с Оксаной своей обнимался? Или инфантильная дочь, с чего-то решившая, что мать — это придаток для всеобщего удобства?

— Неужели ты сама не понимаешь, насколько это отвратительно? При живом отце, с каким-то посторонним мужиком…— ее откровенно передернуло, — как тебя саму-то не воротит?!

— Представь себе, не воротит. Я чувствую себя любимой женщиной, о которой заботятся и которую уважают. Которую защищают и балуют, а не тыкают бесконечным «ты должна» и «не имеешь права».

Ее глаза сверкнули яростной обидой:

— Раз он такой замечательный, то и иди к нему. А я останусь с отцом! Кто-то же должен его поддерживать.

— Это не значит, что надо врать в суде.

— Я не врала. Я действительно с ним ездила по врачам, помогала проходить это освидетельствование, к которому ты и твоя адвокатша его принудили! Водила его из кабинета в кабинет! За руку, как ребенка!

Представляю эту трогательную картину. Непременно бы умилилась, да настроение не то!

— Ты прекрасно знаешь, что не было ни цветов, ни извинений на коленях, ничего. Отец просто ушел в новую красивую жизнь, выкинув меня как ненужную вещь. И не начинай снова это бред, про то, что он ошибся. Он не ошибся! Он сделал свой осознанный выбор! А ты сейчас осознанно в суде несла ахинею о его раскаянии.

— Потому что я его люблю! И хочу помочь!

— Это не помощь, Кирочка. Это пособничество. Клевета.

— Я должна ему помочь! — упрямо повторила она, — Он мой отец!

— Утопив меня? Навредив мне? Представив меня эдакой злой сукой, которая не простила раскаявшегося? Так вот он ни черта не раскаивается, Кирочка! Я не знаю, какой такой лапши он навешал тебя на уши, но последний раз, когда мы виделись, он обвинял меня во всех своих неудачах. Сказал, что я его сглазила.

— Может и сглазила! Мне откуда знать.

Пипец. Просто пипец. Сказала бы другое слово, но не матерюсь.

— Я никогда не просила выбирать между нами. Никогда не ставила тебе ультиматумы и не закатывала истерики по этому поводу. Хочешь с ним общаться — общайся, хочешь помогать — помогай. Но меня в это впутывать не смей. Михаил для меня больше не существует. И то, что он творит сейчас не заставит меня взглянуть на него иначе и захотеть что-то для него делать. Я воспринимаю его исключительно как мерзавца и врага.

— Конечно, у тебя же сейчас Мирон. — брезгливо выплюнула она.

— Моя личная жизнь никого не касается. В том числе и тебя. В твоем одобрении или позволении с кем-то встречаться я не нуждаюсь.

— Ну раз не нуждаешься, то Ваньку ты больше не увидишь, — фыркнула она, складывая руки на груди и этим жестом отчаянно напоминая своего отца.

Это был удар ниже пояса и подлая манипуляция, но я не дрогнула.

— Как скажешь, Кира. Не увижу, значит, не увижу. Это твой ребенок и решать тебе. Если когда-то потребуется помощь — обращайся. Сама я лезть не стану.

— Самоудалиться решила. Конечно, удобно, у тебя есть теперь куда время и силы тратить, а вот отец….

— Отец при уходе чуть не удавился, пытаясь забрать все до копейки.

— Он же все объяснил! Его обманули! Он был банкрот, поэтому сколько смог! Или надо было тебе половину долгов оставить? Кто бы их оплачивал? Твоей Мирон драгоценны?!

— Не было никакого банкротства на тот момент. Не было. Я видела его с Оксаной вот этими самыми глазами, — я указала пальцем на свое лицо, — они обсуждали, как будут зарабатывать миллионы. И Мишенька горел желанием вложить как можно больше.

— Вот она и есть мошенница!

— Возможно. Но речь не об этом! А о том, что все это ложь! Все эти попытки выставить себя белым и пушистым, все эти заверения, что хотел спасти семью от долгов и гордо уйти в туман — чушь собачья! Все у него было хорошо на момент развода! Он не планировал ни разоряться, ни раскаиваться. Он просто хотел уйти, забрав все себе и не вспоминать о так называемой семье! И ему было совершенно плевать, как я карабкалась, чтобы выбраться из того болота, в которое он меня опрокинул.

— Ой, только не начинай опять свое нытье. Не все в этом мире вращается вокруг тебя и твоих проблем.

— Действительно. Чего это я? Кого волнуют мои проблемы?

— Я не это имела в виду, — вспыхнула дочь.

— Ты сказала то, что хотела сказать. А Миша делал то, что хотел делать. А потом, когда у него ни черта не получилось, решил все вывернуть наизнанку и предстать в образе святоши! Увидел, что я не пошла ко дну, как ему того хотелось, и взбесился!

— Меня тоже это бесит!

— Что я не пошла ко дну?!

— Что ты носишься со своими самооценками, работами и тренировками… мужиками! Вместо того чтобы заниматься тем, что по-настоящему важно.

Интересно, когда я превратилась в ее глазах в тень, годящуюся только для самопожертвования во имя их блага.

— Я все поняла Кира, — я остановила ее вопли взмахом руки, — я не справилась с ролью виноватого и всем обязанного терпилы. Прости. Насчет Вани решать тебе. Навязываться и чего-то требовать не стану. Насчёт твоего отца — тоже дело только твое. Общайся, помогай — но не пытайся меня в это втянуть. По поводу твоего вранья в суде — это на твоей совести. Я не стану ни переубеждать тебя в чем-то, ни отговаривать, ни пытаться вывести на чистую воду. Хочешь так себя вести — веди. Только потом не жалуйся.

Говорить больше было не о чем. Маленькая девочка Кира так и будет дуть губы и обвинять мать в том, что она посмела устроить себе новую жизнь вместо того, чтобы с страдать по старой. Эгоизм чистой воды.

Было ли мне больно? Очень.

Обидно? Просто до невозможности.

Появилась ли мысль отступить, чтобы всем снова было хорошо? Нет.

— До встречи в суде, Кира. Я так полагаю, в другое время мы не увидимся, — сказала я и ушла.

На выходе из здания суда меня поджидала Наталья Николаевна. Она ходила туда-обратно вокруг своей белой машины и как будто спорила с кем-то — иногда размахивала руками, беззвучно шевелила губами. При моем появлении она остановилась:

— Что говорит, Кира?

Я только рукой махнула:

— Непробиваемая. Отец — свет в окне, страдалец и герой, а я бессовестная женщина, страдающая ерундой.

— Я, пожалуй, воздержусь от комментариев.

— Да, лучше не надо. И так тошно.

Она отвезла меня на работу. По пути мы обсуждали новую стратегию, но так ни к чему и не пришли. Миша очень грамотно подстраховался, обложив себя со всех сторон бумажками — куда ни плюнь везде герой. Он бы вот так в работе своей себя вел, глядишь бы и не разорился. а то исключительно на войну с женой пороху хватило.

В любом случае с бухты барахты было действовать нельзя. Единственное, что мы могли сделать сразу — это снова запросить освидетельствование. Об остальном нужно было хорошенько подумать.

Если в присутствии своего адвоката я держалась еще более-менее стойко, то стоило выйти из машины, и силы кончились.

Я почувствовала себя слабой, опустошенной и глубоко несчастной. Вместо того чтобы за раз решить эту нелепую проблему, я по самые уши провалилась в болото., организованное подлым бывшем мужем, а предательство дочери давило сверху неподъемным грузом.

Как же она не понимает, что так нельзя? Почему? За что она меня наказывает? За то что посмела быть счастливой по-своему, а не так, как она нарисовала в своих фантазиях?

Невозможно обернуть время вспять и насильно заставить меня хотеть, чтобы все было как прежде. Невозможно заставить забыть или простить. У нас не тот случай, когда кто-то в паре действительно ошибся, а потом осознал и всеми силами старается исправить отношения, восстановить то, что сам разбил. У нас война. О примирении даже речи не может быть.

Я искренне и от всей души желала, чтобы ей никогда не довелось узнать, что такое горечь предательства. Чтобы она не оказалась в такой ситуации и не почувствовала каково это, когда о тебя вытирают ноги, но вместо поддержки ты получаешь только упреки. Но как же обидно! Хоть реви.

А почему бы и нет?

Негативные эмоции надо скидывать, пока они не проросли внутрь и не привели к чему-нибудь плохому.

Поэтому, вместо того чтобы пройти сразу к своему рабочему месту, завернула в дамскую комнату и там позволила себе выплеснуть то, что разъедало и мучило. Стояла у маленького окошка, смотрела на то, как по лужам моросил мелкий дождь и плакала вместе с ним.

Постепенно становилось лучше. Напряжение ослабевало, узел в груди не сдавливал дыхание, а ситуация уже не казалась беспросветной. Как-нибудь справлюсь. До этого же справлялась.

После того как терапевтический сеанс слезопускания был окончен, я хорошенько умылась и снова накрасилась. Потом критически осмотрела свою физиономию в отражении — тональник и тени перекрыли красноту, так и не скажешь, что ревела. Только глаза блестели чуть сильнее чем обычно.

Я была уверена, что никто ничего не заметит.

Никто и не заметил. Я улыбалась коллегам, здоровалась, общалась, как обычно.

Но стоило войти в кабинет к Мирону, как все сломалось:

— Ты плакала? — это был первый вопрос.

Ему хватило мимолетного взгляда, чтобы прочитать мое состояние.

— Нет, просто в глаз что-то попало.

— Лена! Я же вижу, — он подошел, крепко взял меня за плечи, не позволяя ни отвернуться, ни отступить и твердо спросил, — что случилось?

Я только покачала головой, показывая, что не желаю об этом говорить. Но когда его это останавливало:

— Как прошло заседание?

Я открыла было рот, чтобы сказать, что все в порядке и не смогла. Слова предательски застряли в горле, а перед глазами снова мелькнула глумливая физиономия бывшего мужа.

Я сдулась:

— Плохо.

— Насколько плохо? — Мирон нахмурился.

— Хуже не придумаешь. Они извернули все так, будто я неблагодарная женщина, не умеющая прощать, а Михаил — самоотверженный герой, спасающий семью от волнения, ценой собственного здоровья.

Мирон удивленно вскинул брови:

— Давай-ка подробности.

— Да зачем… — я неловко махнула рукой, — там ничего интересного…

— Мне интересно и важно все, что связано с тобой. Давай, — он усадил меня на диван сам взял стул и сел напротив, уперевшись локтями в колени, — я тебя очень внимательно слушаю.

Делать нечего, пришлось рассказывать.

Про то, как ловко Мишин адвокат превратил жадность в потребность защитить. Про то как все мои потуги по сохранению хоть какой-то части капитала, он превратил в собственные заслуги. Про то, как появилась Кира.

Когда рассказывала про дочь, в носу снова предательски защипало, но я справилась. Она когда-нибудь поймет, обязательно. Я верю в это…

Мирон слушал внимательно, лишний раз не перебивал, только задавал время о времени уточняющие вопросы, и взгляд его с каждой секундой становился все более и более волчьим.

Под конец, когда я окончательно сникла и мой голос затих, он поднялся со стула и отошел к окну. Некоторое время молчал.

Я смотрела на его напряженную спину и дышала через раз. Потом все-таки не выдержала:

—Мирон…

Договорить мне не дали.

— Я пытался быть сдержанным, отстраненным, честно… Не вмешивался, потому что ты об этом просила.

— Я знаю. И сейчас прошу тебя о том же. Я сама… — я отвернулась, чтобы он не понял, что понятия не имею, как буду это «сама» реализовывать.

— Хватит, Лен. Забей ты на это свое «я сама». Не надо никому ничего доказывать. Ты не обязана биться с этим говном в одиночку, просто позволь тебе помочь.

Я покачала головой, глубоко вдохнула, намереваясь снова отказаться, но напоролась на его взгляд и не смогла сказать ни слова.

У меня внутри что-то щелкнуло и разбилось. В один миг треснула и слетела броня, обнажая маленькую девочку, которая строит из себя смелую и сильную, но на самом деле отчаянно хочет поддержки. Потому что тяжело и страшно сражаться с этим миром в одиночку. Хочется, чтобы рядом был кто-то сильный и надежный. Кто-то кому можно довериться.

Мирон как раз тот человек.

Я сдалась и, обреченно прикрыв глаза, прошептала:

— Помоги. Пожалуйста, Мирон. Помоги мне.

Он в два шага оказался рядом со мной, прижал к свей груди, зарывшись пятерней в волосах на затыке. Я почувствовала, как горячие губы легко касаются моего виска:

— Ни о чем больше не переживай. Я все сделаю сам.