Глава 10

Мирон занял единственный свободный кабинет, который располагался недалеко от Сашиного, и теперь там царил такой хаос, что словами не передать — какие-то коробки с мебелью, коробки с вещами, коробки с коробками и посреди всего этого великолепия стоял стол, за которым царственно восседал хозяин всего этого беспорядка.

При моем появлении он оторвался от пролистывания химического журнала и воззрился на меня, не торопясь заводить беседу.

Я чувствовала себя неуютно, но успела уже триста раз поблагодарить саму себя за то, что избавилась от тех кофточек, которые обтягивают уставшую грудь и спасательный круг на талии. Я знала, что выгляжу хорошо. Нервно, дергано, но хорошо. Эта мысль была как броня, моментально повышая уровень уверенности.

Однако этого оказалось недостаточно, для того чтобы выдержать затянувшееся молчание, поэтому я начала первая.

— Здравствуйте Мирон Павлович.

— Здравствуйте, Елена… забыл, как по отчеству.

— Витальевна.

— Точно, — кивнул, — Елена Витальевна.

А мне почему-то обидно стало. Я, между прочим, до сих помнила, сколько ложек сахара он клал в кофе, а он даже отчество мое успел позабыть.

Он стал другим. Старше — это понятно, время на месте не стояло. И седина на висках, и лучи морщин на загорелой коже, и взгляд. В нем уже не было того шального блеска, как в юности, но была спокойная уверенность и проницательность. Но дело не только в возрасте. Он изменился внутри.

— Рада, что вы вернулись.

— В самом деле? — едва заметно усмехнулся Мирон.

Я напряглась, но вида не показала:

— Конечно. Хороший руководитель нынче на вес золота.

— Как всегда прекрасно маневрируете, Елена Витальевна.

— Это комплимент?

— Нет.

Я напряглась еще больше.

Очень тяжело разговаривать с человеком, когда не знаешь, чего от него ожидать. А я совершенно точно не знала, чего ожидать от Гусарова. Когда-то были вместе, потом расстались — без войны, но и не играючи, а потом была целая жизнь. У меня своя, я него своя. Двадцать с лишним лет без контактов и внезапных звонков. Двадцать лет, отделяющих меня от веселой девочки Леночки, а его от парня, самозабвенно играющего на гитаре.

Другие. Чужие. Помнящие тех нас прежних, но не знающие настоящих.

Это было странно, и я не совсем понимала, как должна себя вести в этой ситуации.

— Вы, наверное, не знали, что я теперь работаю у вашего брата. Приехали, и тут такой сюрприз…

Было непривычно разговаривать с ним на «вы», но и тыкать язык не поворачивался. Мы не друзья, не близкие люди, и уж тем более не возлюбленные. Мы очень-очень-очень бывшие. Настолько бывшие, что можно даже назвать нас «динозавробывшими». Есть такое слово? Мне кажется, нет, но нам подходит.

— Я знал об этом в тот момент, когда вы с Александром сидели в кафе и обсуждали возможное трудоустройства.

Я тут же вспомнила, как старинный друг параллельно с нашим разговором, то и дело отвлекался на телефон по «рабочим вопросам», а он, значит, вон с кем общался. Предатель!

Я не то, чтобы негодовала, но некий привкус возмущения почувствовала. А как иначе, если все вокруг все знают, а ты не в курсе и из-за этого выглядишь немножко дурочкой?

— И вы были не против того, что я приду к вам работать?

— Почему я должен быть против? Я же знаю твой уровень ответственности и трудоспособности. Хороший работник нынче тоже на вес золота.

Мы как будто две овчарки кружили вокруг да около, принюхивались друг к другу, не понимая, что дальше.

Ему это надоело первому:

— Ладно, Лен, выдыхай, — произнес он, откинувшись на спинку рабочего кресла.

Я и правда выдохнула.

Услышала, как поменялся его тон с настороженно-стального на расслабленный, и тут же растеклась. Ноги стали ватными.

— Ты меня напугал, — призналась я со смущенной улыбкой, — сидишь такой суровый, сам себе в зеркало не улыбаешься.

— Станешь тут суровым, — хмыкнул он, — что ни день, то приключение. То перелёты, то переезды, то вот это, — он обвел тоскливым взглядом завал в кабинете, — надо бы разобрать, но руки пока еще не дошли. А ты сама как?

— Да, нормально. Работаю потихоньку.

— А остальное?

— Что остальное?

— Ну как жизнь…как семья… как дочь?

— Как тебе сказать… — я потерла кончик носа, — по-разному. Сама жизнь неплохо. Спортом занимаюсь, шаги выхаживаю…

Боже, какое ему дело до моих шагов.

— Десять тысяч?

— Уже двенадцать.

— Ишь ты, обогнала, — сказал он, одобрительно кивая, — а остальное?

— Остальное с переменным успехом. С дочерью сейчас натянутые отношения, на фоне…некоторого недопонимания. Она до сих пор тяжело переживает наш развод.

— Ты развелась? — он слегла прищурился.

— Да. Восемь месяцев назад, — ответила и ничего не почувствовала. Вот вообще ничего, как будто в другой жизни все это происходило. И вообще не здесь и не со мной.

— Сочувствовать или поздравлять?

— Поздравлять. Однозначно.

— Тогда поздравляю.

— Спасибо, — я заправила прядь волос за ухо, и вопреки здравому смыслу, поинтересовалась в ответ, — а ты?

— А я вдовец.

— Соболезную. Мне очень жаль.

— Все нормально. Уже восемь лет прошло.

Мы замолчали, как будто смущенные внезапной взаимной откровенностью. И чтобы сгладить заминку я предложила:

— Могу помочь с разборками.

— Рассчитываешь подмазаться к начальству и получить премию?

— Естественно, а ты как думал, — улыбнулась я, — тут копеечка, там копеечка — на Мальдивы и наберется. Ну или хотя бы мороженого куплю.

— Ну раз мороженое, то дело серьезное, — согласился он, — от помощи не откажусь. Я, знаешь ли, не очень люблю все эти сборы-разборы.

— Знаю.

Вернее помню.

Я вдруг поняла, что вообще подозрительно много о нем помню. Думала, что давным-давно все ушло из памяти, но стоило увидеть его и плотину воспоминаний прорвало.

Я до мельчайших подробностей сохранила для себя тот день, когда мы впервые повстречались. Это был Сашкин день рождения. В юности друг отличался любовью к большим гулянками и скромно так собрал на даче у родителей два десятка человек. Или три. Я уже точно не помню. В памяти осталось лишь то, что было громко, шумно и куда ни плюнь — везде люди. Много людей. Так много, что у меня даже голова закружилась и в какой-то момент я вышла в сад, чтобы сделать пару глотков кислорода. И там под яблоней — это был белый налив — встретила его. В рваных джинсах, белой майке.

Он был занят тем, что тырил яблоки. Рвал, дотягиваясь до тех, что были повыше, и по карманам рассовывал. Я тогда еще не знала, что это двоюродный брат Александра и меланхолично заметила:

— Хозяин тебе на вилы поднимет.

Наглец хмыкнул и продолжил свое грязное дело. Встав на цыпочки, достал полупрозрачное, как будто даже светящееся в опускающихся сумерках яблоко и со смачным хрустом откусил.

— Мм, обожаю. Будешь?

— Буду.

Я до сих пор помню вкус и аромат того яблока. Мне кажется, за всю свою жизнь я больше такого не пробовала. Сколько ни покупала в магазинах или с рук — все не то, чего-то не хватало.

Тем же вечером, я слушала как он играет на гитаре и поет, и не могла отвести от него взгляда. Наверное, это была самая обычная песня на свете, но тогда мне казалось, что ничего красивее я не слышала.

Я сказала ему об этом без утайки:

— У тебя самый прекрасный голос на свете.

— У меня и девушка самая прекрасная.

С этого все и началось. Ярко, звонко. С бессонными ночами, прогулками под луной и рассветами на краю обрыва. И казалось, что это по-настоящему. Казалось, что нерушимо. Что ничто на свете не сможет разрубить тех стальных канатов, что связали нас воедино. Что наше «навсегда» будет навсегда.

Увы. Закончилось все после универа. Распределения на нашем потоке не было, поэтому выпускники устраивались на работу сами, кто куда мог. Я никогда не тянулась за журавлями в небе, поэтому для меня самим собой разумеющимся было прийти на самую простую должность и постепенно шаг за шагом, не спеша подниматься по карьерной лестнице. Мирон же всегда хотел большего. Хотел всего и сразу и был готов ради этого жилы рвать. И когда ему предложили место на другом конце страны, с хорошей зарплатой ради которой надо было вкалывать от рассвета и до заката, он согласился. Решил бросить все и уехать, а я так не смогла.

Может смелости не хватило — сорваться с насиженного места в неизвестность, может любви. Сейчас уже и не разберешь.

Испытав неожиданно острый укол ностальгии, я едва заметно мотнула головой, чтобы отогнать образы из прошлого.

Не нужно это сейчас. Вообще не нужно. Было, прошло, и сейчас цинично кого-то обвинять в нашем разрыве. Просто так сложилось. Просто нам надо было идти каждому своей дорогой, вот и все.

— Когда приступать к разборкам? — я кивнула на коробки.

— Сейчас мастер приедет, мебель собирать, а после можно, — сказал Мирон.

— Тогда я пойду работать?

— Иди.

Он отпустил меня, и я выходила из его кабинета в странном смятении. Вроде конфликта не произошло и в то же время на душе было волнительно.

Это было какое-то тягучее волнение. Не скажу, что приятное, но томительное, отдающееся мурашками по рукам и покалыванием в груди.

Яблоки эти будь они не ладны…

Я вернулась в кабинет и попыталась сосредоточиться на работе, однако мысли скакали, как зайцы по снегу. От отчета, который надо сдавать на этой неделе, до того, что у Мирона в коробках с барахлом. Попутно напарываясь на зловонный ляпок в виде размышлений об алиментах от бывшего мужа. При том каждый раз доставалось несчастному карандашу, который я держала в руке. Трещал бедняга. Едва держался чтобы не сломаться под напором моей ярости.

Нет, ну надо же какая скотина, алиментов захотел!

Причем я уверена, что если бы не та встреча на благотворительном вечере, если бы он не понял, что бывшая жена вопреки его ожиданиям посмела быть красивой и счастливой, Миша бы даже не вспомнил обо мне, не то, что о об этих проклятых алиментах.

Его просто разорвало из-за того, что сладкая булочка не превратилась в заплесневелый сухарик, в то время как он сам пролетел по всем фронтам и стал посмешищем. В его фантазиях все должно было быть с точностью наоборот. Он — успешный, купающийся в деньгах и обвешенный со всех сторон молодыми большегрудыми красотками, жадно ловящими его знаки внимания, и я где-то на задворках жизни, в своих стоптанных кроссовках и с тоской в глазах, днями и ночами жалеющая о том, что потеряла такого распрекрасного мужчину.

Боже, как же это мелочно. Как убого. Мстить мне за то, что сам же и не справился.

Душевная нищета, иначе и не скажешь.

Даже наблюдать за этим со стороны и то стыдно.

К обеду я уже устала удивляться по поводу Михаила и просто махнула рукой. Будь что будет. Впереди суд и я не сомневалась, что Наталья сделает возможное, чтобы поставить моего бывшего мужа на место.

Неприятно, противно и я больше не хочу тратить на это свое время и нервы. Пусть катится к черту со своими претензиями. Лучше подумаю о белом наливе. Оно гораздо приятнее и на вкус лучше.

К сожалению, налив оказался недолговечным. Очень нестойкий сорт не выдержал напора повседневности.

В этот раз в лице дочери.

Обычно я ей звонила, спрашивала, как дела, как Ванечка, все ли в порядке. Она отвечала, как будто с одолжением и нехотя. Словно я ее отвлекала от мега важных дел, хотя я и так старалась лишний раз не надоедать. Неприятно, но такая вот манера общения у нас сложилась, и сколько я в своё время ни пыталась это исправить — все без толку. С подросткового возраста дочь была уверена, что мама ничего в жизни не понимает, страдает грубостями и палец от палки отличить не сможет. Почему так сложилось? Не могу сказать. Один из тех вопросов, на которые у меня не было и, наверное, уже никогда не будет ответа.

Возможно, это моя вина как матери, что не смогла стать ей подружкой. Не знаю…

В этот раз она позвонила сама и этот звонок неприятным сигналом завибрировал где-то на подкорке.

— Да, Кирюш, — с натянутой улыбкой ответила я.

— Мам, привет. Я вот по какому делу звоню. В субботу нас с мужем на день рождения позвали. Отпустишь?

— Конечно. Во сколько?

— Нам к шести. Так что приезжай часам к пяти.

— Хорошо.

— Спасибо, — ответила она и попыталась свернуть разговор, — ну, все. Пока. До субботы.

— Кира, — позвала я, не позволив повесить ей трубку.

— Мм?

— Ты знала, что у отца был инсульт?

В трубке повисла пауза, потом раздалось недоверчивое:

— В смысле инсульт?!

— Не знала, значит…

— Ты ведь пошутила?!

— Нет. Мы сегодня виделись, и он сам мне это сказал.

Она надрывно запыхтела:

— Мам, не пугай меня! Все плохо, да?

— Вроде нет. Ходит на своих двоих, правда чуть прихрамывает. Рука вялая. Но речь и все остальное сохранилось…

Например, ненависть ко мне и бредовая уверенность в том, что всего его неприятности и провалы обусловлено исключительно тем, что у меня глаз тяжелый и душа темная.

— Ты специально так говоришь, чтобы я не волновалась? — просипела она.

— Я просто хотела узнать в курсе ты его проблем или нет. Вы же общаетесь.

— Не в курсе! И я не понимаю, почему он не позвонил, не сказал!

Я тоже не понимала, поэтому поставила мысленную галочку — попросить Наталью особенно тщательно проверить все, что связано с болезнью Михаила. Любой человек, если попавший с сети коварной болезни и прошедший по грани, потянулся бы к близким, а Миша нет.

Может, конечно, он не хотел, чтобы любимая доченька видела его в разбитом состоянии, но… Не знаю, что за «но» но оно вполне могло быть. Бывший муж благополучно вышел из категории людей, которым я безоговорочно верила и в чьей порядочности не сомневалась.

— Я ему сейчас позвоню, узнаю все, — бросила дочь и отключилась.

Я положила телефон перед собой и, постукивая пальцами по столу, смотрела на погасший экран.

Не знала, значит…

Радоваться этому или напрягаться еще больше? Пока не понятно.

Перезвонила она мне ровно через десять минут. Вся такая взволнованная, вздрюченная, нервная, что аж заикалась:

— Позвонила ему. Пообщались. С речью все в порядке у него. Говорит рука плохо слушается, и нога как ватная.

— Я тебе так и сказала.

Кира меня как будто не слушала и продолжала фанатично тараторить:

— Мам! Его лечить надо…

Что-то у меня в желудке неприятно похолодело.

— …У тебя есть знакомые врачи хорошие? Позвони им, скажи, что дело срочное и очень серьезное. Я тоже всех знакомых на уши подниму. Пусть пройдет все возможные обследования. Вдруг те врачи, у которых он сейчас наблюдается что-то просмотрели или вообще делают не так…

Она взволнованно пыхтела в трубку, а я морщилась и потирала лоб.

— …Или может заграницу его отвезти? Правда он сопротивляться будет, как всегда. Ты же знаешь. Но я думаю, что коллективно мы его убедит в необходимости обследования.

Она как будто не понимала, как звучали со стороны ее слова. Как будто забыла, что мы с ее отцом в разводе, причем далеко не в хороших отношениях. И что я уже не тот человек, который должен его в чем-то убеждать и, взяв за руку, водить по врачам.

— Мам! Ты заснула что ли? Чего молчишь?!

— Задумалась.

— Что делать-то будем?

— Ничего. Он взрослый мужчина, который сам справится со своими проблемами.

— Мама! Ты чего говоришь-то? Мы семья.

— Мы не семья. Он сам так решил.

— Ну ошибся! С кем не бывает.

Я ее понимаю. Кира всегда была папочкиной дочкой. Всегда любила своего отца больше, чем меня, но это уже перебор.

— Он тебе сказал, зачем мы встречались? — спросила я, чувствуя, как начинает болеть голова, — твой отец подал на алименты.

— В каком смысле?

— В прямом, Кирочка. В прямом. Он хочет, чтобы я платила ему алименты, потому что он нетрудоспособен.

— Ты, наверняка, опять что-то не так поняла.

Ну, конечно, я же тупая как пробка. Мне что-то говорить бесполезно, со мной только картинками можно общаться.

Я сфоткала повестку и отправила ей в одном из мессенджеров.

— Посмотри.

Она пошла смотреть, и пауза затянулась. Раздавалась какая-та возня, пыхтение, но ни одного разумного слова.

— Ну что? — я наконец не выдержала, — посмотрела?

— Посмотрела.

— И что думаешь по этому поводу?

Она попыхтела еще немного, явно не находя логичных аргументов для объяснения поведения своего драгоценного отца, но не сдалась:

— Мне кажется, это он от страха.

— Что, прости?

— Испугался. Шутка ли, инсульт! Вот и выкинул фокус, чтобы внимание твое привлечь.

— Теперь это так называется? Выкинул фокус?

— Просто погорячился на нервной почве. Хотел привлечь твое внимание. Я уверена, что он отзовет свою претензию.

Ох, девочка, плохо ты знаешь своего отца.

— Ему просто надо дать время. Остынет, поймет.

Своим временем просто так разбрасываться я больше не собиралась.

— Думаешь? — спросила, не скрывая сарказма.

Однако дочь его не заметила и выдала:

— Конечно. К больному человеку надо иметь снисхождение. И вообще, мам, хватит уже. Его домой забирать надо, а то мало ли еще где начудит.

— Куда забирать? — не поняла я, — ко мне что ли?

— Ну, а куда же еще? Ему помощь нужна. Как он там с одной рукой одевается? Есть готовит? И вообще себя в быту обслуживает? А если вдруг упадет, кто его поднимать будет? Ему же тяжело очень, ты должна понять…

— Кира! — рявкнула я так, что сама чуть не оглохла, — я ничего ему не должна. И никуда не собираюсь его поднимать. Это больше не мои проблемы.

К счастью. Да, именно так. К счастью!

— Мама! Это же мой отец. Твой муж.

Кажется, дочь решила, что Мишина болезнь — это достаточный повод чтобы свести нас вместе, даже если для этого мне придется переломать всю свою новую жизнь. Подумаешь, ерунда какая.

— Очнись! Мы развелись. И если ему нужен присмотр и уход, то это уже не ко мне. Пусть обращается к Оксане или к кому там еще. Не ко мне.

— Какая Оксана? Она наверняка дура набитая. А ты лучше всех знаешь, что ему можно есть, а что нет. Все его бытовые привычки и потребности. Что он любит.

— Мне не интересны его потребности, как бы ты ни жаждала обратного. Помощь ему нужна? Так забери его к себе.

— Ты издеваешься? — тут же встала в позу дочь, — У меня муж, ребенок, семья. А ты…

— А я одна и поэтому должна по щелчку пальцев поскакать в прислугу к бывшему мужу?

— Я так не говорила, — сконфузилась она.

— Нет, Кира. Ты именно так и сказала. Ты хочешь, чтобы я забыла обо всем, запихала свою гордость и достоинство куда подальше и снова превратилась в удобное приспособление для обслуживания твоего папеньки. Так вот, говорю тебе прямым текстом и последний раз. Мы с Михаилом разошлись. Между нами все кончено, и я не собираюсь снова в это погружаться, — чеканила я, едва справляясь с гневом, а дочь возмущённо вякала в трубку, не успевая вставить ни слова, — и вообще, если тебе это интересно, у меня уже есть другой мужчина.

Зачем я это ляпнула — сама не пойму. Но поведение дочери меня так взбесило, что я полностью потеряла связь со здравым смыслом.

Это додуматься надо было! После того, что он устроил, сказать, что я должна забрать его обратно. Для присмотра и ухода, потому что не справляется бедолажка.

Да, я жестокая! И мне не стыдно! Потому что, кажется, в этом мире нет никого кто отстаивал бы мои интересы.

Так что не фиг. Пусть думает, что у меня кто-то есть. Пусть Мише об этом скажет, если захочет. Пусть, наконец, поймет, что моя жизнь теперь никак не связана с прошлым. И я не собираюсь принимать обратно блудного кобеля, обвиняющего меня во всех своих неудачах.

— Какой мужчина? — опешила Кира, явно не ожидавшая такого поворота, — ты в своем уме? А как же отец?!

— Никак! Твой отец больше не имеет ко мне никакого отношения. Чужой, посторонний. Я его не люблю. И забирать его к себе не собираюсь ни при каких условиях. Так что заканчивай свои матримониальные потуги.

Она всхлипнула в трубку:

— Не ожидала я от тебя такого, мама!

— Я тоже много чего не ожидала, но жизнь то и дело подкидывает сюрпризы.

— Знаешь что? Не надо приходить в субботу. Сами справимся.

— Как хочешь. Сами, так сами.

На этой прекрасной, возвышенной ноте наш нелепый и крайне бесячий разговор закончился.

Я откинула телефон в сторону, ждала пальцами пульсирующие виски и зажмурилась.

Так, Леночка. Все. Успокаивается, расслабляемся, дышим.

Все хорошо.

Дочь просто…просто… Я пыталась найти если уж не оправдание, то хотя бы объяснение случившемуся. Но не находила.

И ведь блин не скажешь, что она просто неразумное дитя! Взрослая женщина, замужем, с ребенком! Должна же понимать. Должна!

Только что-то подсказывало, что ни черта она не поняла и не поймет. Еще и обидится и начнет препятствовать нашим встречам с Ванькой.

Я скрипнула зубами, потом замычала не в силах справиться с той бурей, что разрывала меня изнутри.

Нет, ну надо же!

Как он будет себе готовить? Как в быту себя обслуживать?

Почему меня это вообще должно как-то волновать?!

Мы в разводе. Не по обоюдному мирному согласию, и не потому, что я чего-то натворила. Нет! Мы развелись, потому что он предал нашу семью, выбрал новую жизнь, а меня списал в утиль, поскакав в сладкие объятия сочной Оксаны.

И почему-то теперь от меня требуют понятия, принятия и готовности помочь.

С чего бы это вдруг? Или я так срослась с образом терпилы, что меня без него вообще не видят и не слышат?

Моему возмущению не было предела. Кажется, еще немного и у меня крышу сорвет.

— Пей!

Я испуганно вздрогнула и, распахнув глаза, увидела перед собой кружку с дымящимся чаем, а рядом с моим рабочим местом Мирона.

— Что? — подняла на него растерянный взгляд.

— Я говорю, пей. Смородиновый, как ты любишь.

— Спасибо, — невпопад брякнула я и взяла кружку. Руки дрожали так сильно, что содержимое чуть не расплескалось по столу, — черт!

— Шоколадку хочешь?

Я сдавленно мотнула головой, и Мирон, оставив меня в покое, отошел к окну. Однако если я думала, что он собирается просто помолчать — зря.

— Ты меня прости…но я подслушал твой разговор.

Этого только не хватало.

— Черт, — я поставила кружку и снова прижала пальцы к вискам, — извини. Я не хотела…

Он перебил меня, не дожидаясь окончания фразы:

— Я могу решить твои проблемы.

Я обернулась, чтобы посмотреть на этого непонятного мужчину, появившегося в моей жизни спустя столько лет.

Он тоже смотрел на меня, пристально, серьезно, словно сканировал, отчего внутри все сжималось и дрожало.

— Нет. Я сама, — с губ сорвался едва различимый шепот, — это моя битва.

Моя! И я не собираюсь ее проигрывать.