Глава 22. Море все помнит

За последние дни Сэндклифф перестал выглядеть как место, в котором приличные люди только умирают и копят долги.

Теперь здесь хотя бы начали шуметь.

С утра во дворе кто-то таскал доски, кто-то спорил из-за размеров будущих купальных кабин, кто-то ругался на лестницу к берегу, которая упрямо отказывалась становиться ровной. Из кухни тянуло хлебом, бульоном и дымом, а из бывшей гостиной — звуками пианино, которое служанки пытались привести в чувство с таким выражением лиц, будто проводили сложную хирургическую операцию.

И каким-то совершенно необъяснимым образом всем этим управляла я.

Иногда меня от этой мысли пробирал нервный смешок.

Потому что еще пару недель назад максимум моего управленческого опыта заключался в том, чтобы объяснить туристу, почему не стоит плыть в шторм на надувном фламинго. А теперь я стояла посреди викторианского особняка и обсуждала стоимость древесины для будущих навесов у моря.

Жизнь определенно свернула не туда. Хотя, если честно, “не туда” оказалось неожиданно интересным местом.

К вечеру я устала настолько, что ноги гудели даже в состоянии покоя. Волосы окончательно выбились из прически, рукава платья были в пыли, а на ладонях остались следы мела — днем я пыталась рисовать рабочим схему будущего спуска к пляжу.

Получилось, судя по их лицам, примерно как карта сокровищ без сокровищ.

Я вышла на террасу второго этажа и прислонилась плечом к холодной каменной колонне. После душного дома воздух у моря казался почти ледяным. Ветер трепал волосы, пах солью и влажными водорослями, а внизу, под обрывом, тяжело перекатывались волны.

Даже отсюда было видно, как меняется берег.

На песке уже появились первые деревянные настилы, чтобы дамы не ломали себе ноги на мокрой гальке. Чуть дальше строили купальные кабины — местные называли их машинами и относились к ним так торжественно, будто это были не деревянные коробки на колесах, а великое достижение инженерной мысли.

Хотя, учитывая викторианскую одержимость приличиями, возможно, так оно и было.

Я невольно улыбнулась и тут же поморщилась от усталости.

Дом за спиной жил своей жизнью. Где-то хлопнула дверь, кто-то засмеялся на кухне, на первом этаже протащили очередную доску, громко ругаясь на повороте. И все это почему-то больше не раздражало.

Наоборот.

После нескольких недель в этом мире я впервые почувствовала не просто желание выжить до следующего утра, а что-то похожее на… будущее.

Странное, опасное, местами совершенно безумное, но все-таки будущее.

Я опустила взгляд на свои руки.

Обычные.

Человеческие.

Никакой чешуи.

Никаких жабр.

Только тонкие царапины от работы и следы соли на коже.

И именно в этот момент меня снова догнала мысль, которую я слишком старательно избегала все последние дни.

Море.

Точнее — то, что произошло со мной в море.

Я так увлеклась строительством, долгами, купальными машинами и идеей продавать благородным дамам лечебные прогулки, что почти убедила себя: превращение мне просто почудилось от удара головой.

Очень удобная версия.

Если не считать одной маленькой детали.

Я слишком хорошо помнила ощущение хвоста.

Помнила, как вода перестала душить и вдруг стала почти родной. Как легко было двигаться в глубине. Как море не тянуло вниз, а наоборот — держало меня.

Иногда по ночам мне даже казалось, что кожа снова начинает зудеть от соли. А еще были сны. Странные, глубокие, тревожные сны, после которых море переставало казаться просто водой.

И это пугало сильнее всего.

Потому что одно дело — столкнуться с чудовищем.

И совсем другое — понять, что чудовище, возможно, часть тебя самой.

Я медленно выдохнула и снова посмотрела вниз, туда, где темнели волны.

— Ну уж нет, — пробормотала я себе под нос. — Я взрослый человек. Я спасатель. И я не собираюсь делать вид, что ничего не произошло только потому, что у меня внезапно вырос хвост.

Фраза прозвучала настолько нелепо, что мне самой захотелось рассмеяться.

Но смех быстро исчез.

Потому что внутри уже оформилось решение.

Сегодня ночью я снова пойду в море.

Не случайно.

Не в панике.

Не потому что меня опять попытаются убить.

А сама.

Ждать ночи оказалось неожиданно трудно.

Я несколько раз ловила себя на том, что совершенно перестаю слушать собеседников и вместо этого смотрю в окна, за которыми медленно темнеет море. Даже ужин прошел как-то мимо меня. Я машинально ковыряла ложкой густую похлебку, кивала на очередные вопросы о строительстве и пыталась не думать о том, что собираюсь добровольно повторить опыт, который в прошлый раз едва не закончился моей смертью.

Очень рациональное решение.

Прямо чувствуется взрослая ответственная женщина.

Когда в доме наконец начали стихать голоса, я поднялась к себе. Особняк ночью звучал совсем иначе: днем он шумел людьми, шагами и работой, а теперь снова становился старым. Скрипели балки, где-то в стенах гулял ветер, в коридорах потрескивали свечи, а за окнами бесконечно дышало море.

Я закрыла дверь спальни и на несколько секунд просто замерла посреди комнаты.

В голове внезапно стало очень тихо.

Без рабочих.

Без счетов.

Без разговоров.

Только я и мысль, которую уже невозможно было отложить.

Я медленно подошла к зеркалу.

До сих пор не привыкла к отражению Корделии. Иногда мне казалось, что я уже начала видеть в нем себя, а иногда — наоборот, особенно остро чувствовала чужеродность. Более темные волосы, чем были у меня в Сочи. Другая линия плеч. Более бледная кожа. И глаза… странные. Слишком светлые при таком освещении.

Я вдруг вспомнила, как в городе на меня смотрели люди, когда произносили:«сирена Сэндклиффского мыса».

Тогда мне казалось, что это просто красивая местная страшилка.

Теперь уже не казалось.

Я медленно стянула через голову платье и осталась в длинной ночной рубашке. Тонкая ткань скользнула по коже, прохладный воздух тут же пробрался под рукава. Викторианская мода вообще удивительным образом умудрялась одновременно скрывать человеческое тело и делать женщину максимально беззащитной.

Особенно когда эта женщина собирается ночью тайком лезть в океан.

— Господи, мама бы сейчас мной очень гордилась, — пробормотала я, открывая сундук.

На этот раз я подготовилась лучше.

Тонкая рубашка.

Пальто.

Веревка.

Свеча.

И запасная простыня — после истории со спрятанными сундуками я теперь относилась к одежде почти стратегически.

Я тихо выскользнула из комнаты и замерла в коридоре, прислушиваясь.

Тишина.

Только где-то далеко на первом этаже кто-то прошелся по каменному полу, а потом снова все стихло.

Дом спал.

Я двинулась к лестнице почти на цыпочках, придерживая свечу рукой. Пламя дрожало от сквозняков, по стенам метались тени, и вся эта сцена внезапно начала напоминать какой-то готический роман, где героиня либо идет вызывать призраков, либо сама уже давно умерла и просто еще не в курсе.

Снаружи оказалось холоднее, чем я ожидала.

Ветер сразу ударил в лицо соленой сыростью, растрепал волосы и пробрался под пальто. Небо над морем было почти черным, только у горизонта серебрилась тонкая полоска луны. Волны внизу казались густыми и тяжелыми, словно под обрывом двигалась не вода, а живая темнота.

Я остановилась у края лестницы, ведущей к берегу.

Сердце вдруг забилось быстрее.

Страшно.

По-настоящему страшно.

Не так, как во время шторма, когда тело просто действует быстрее головы. Сейчас у меня было слишком много времени думать.

А что, если в прошлый раз превращение случилось только из-за паники?

А что, если сейчас ничего не произойдет?

Или наоборот — произойдет что-то куда хуже?

Я сглотнула и посмотрела вниз, на море.

Волны перекатывались спокойно, почти лениво, и от этого становилось еще тревожнее. Шторм хотя бы давал понятного врага. А тихая вода всегда казалась куда опаснее.

— Ну давай, Аня, — пробормотала я себе под нос. — Ты буквально всю жизнь учила людей не бояться воды. Было бы неловко начать тонуть от собственного кризиса личности.

Ветер снова ударил в лицо.

Я крепче запахнула пальто и начала спускаться к берегу.

Ночью берег выглядел совсем иначе.

Днем здесь уже начиналась жизнь: рабочие, доски, крики чаек, запах дыма и мокрой древесины. Теперь же все снова принадлежало морю. Волны медленно накатывали на песок, длинные полосы пены светились в темноте почти серебром, а скалы у обрыва казались огромными черными зубьями.

Я спустилась по лестнице осторожно, придерживаясь за влажные перила. Ветер шевелил подол рубашки под пальто, босые ступни мерзли на холодных досках, и вся ситуация в целом ощущалась как очень плохая идея.

Что, впрочем, никогда особенно меня не останавливало.

У самой воды я остановилась.

Море шумело тихо, почти сонно. После шторма, который едва меня не убил, эта спокойная гладь выглядела обманчиво мирной. Я смотрела на нее и вдруг отчетливо поняла: раньше я никогда не боялась воды.

Уважала — да.

Злилась на нее — регулярно.

Но не боялась.

Теперь же внутри сидело странное ощущение. Не ужас, не паника, а скорее осторожность человека, который однажды увидел за привычной стихией что-то огромное и живое.

Я медленно стянула пальто и оставила его на камнях.

Потом сняла рубашку.

Ночной воздух тут же обжег кожу холодом, и я инстинктивно обхватила себя руками. Где-то глубоко внутри мелькнула совершенно нелепая мысль: если сейчас кто-нибудь увидит голую графиню Сэндклифф, крадущуюся ночью в море, город получит сплетен лет на двадцать вперед.

Хотя после хвоста меня уже трудно было чем-то удивить.

Я осторожно шагнула в воду.

Холод мгновенно поднялся по ногам, обхватывая щиколотки, колени, бедра. Волны мягко толкались в кожу, будто узнавали меня.

Именно это ощущение напугало сильнее всего.

Не чуждость.

Наоборот — узнавание.

Я зашла глубже, пока вода не поднялась к груди. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание стало быстрым и поверхностным.

Ничего не происходило.

Только море медленно двигалось вокруг меня.

Я нервно усмехнулась.

— Отлично. Значит, все-таки галлюцинация. Просто очень дорогая по спецэффектам.

И в этот момент что-то изменилось.

Сначала едва заметно.

По коже словно пробежал слабый электрический ток. Не болезненный, а странный, глубокий, будто само тело вдруг вспомнило что-то, о чем долго молчало.

Я резко втянула воздух.

Вода вокруг стала ощущаться иначе. Не холодной — плотной. Почти живой.

Пальцы дрогнули.

Я опустила взгляд и замерла.

По коже медленно проступал цвет.

Сначала у запястий.

Потом выше.

Тонкие переливающиеся полосы скользнули по рукам, словно под кожей рассыпали жидкий бензин. Радужные, сине-золотые, меняющиеся от каждого движения воды.

— Господи… — выдохнула я.

Чешуя.

Настоящая.

Она появлялась медленно, почти красиво. Не прорывала кожу, не превращала тело в чудовище за секунду, а словно поднималась из глубины, как рисунок, который всегда был спрятан внутри.

Страх ударил только на мгновение.

А потом его неожиданно смыло другим чувством.

Восторгом.

Потому что вместе с изменениями пришло ощущение невероятной легкости.

Море больше не сопротивлялось мне.

Наоборот — держало.

Я вдохнула глубже и вдруг поняла, что могу нырнуть без привычного напряжения, без инстинктивного страха нехватки воздуха.

Словно тело заранее знало, что делать.

Сердце забилось быстрее.

Я сделала еще шаг вперед, волна поднялась выше плеч, волосы расплылись по воде темными прядями, и в этот момент по ногам прокатилась новая дрожь.

Глубокая.

Тяжелая.

Меня словно потянуло вниз и вперед одновременно.

Я судорожно вдохнула, хватаясь руками за воду, и почувствовала, как ноги начинают меняться.

Кости будто становились мягче.

Гибче.

Колени болезненно дернулись, мышцы свело резким жаром, а потом по телу прокатилась странная текучая легкость, от которой у меня перехватило дыхание.

Я почти упала в воду, с головой уходя под поверхность.

И именно там, в темной глубине, превращение завершилось.

Первое, что я почувствовала под водой, — тишину.

Не настоящую, конечно. Море все равно шумело вокруг, где-то наверху перекатывались волны, двигались течения, поскрипывали камни на дне. Но этот шум больше не давил. Он стал понятным, почти естественным, словно я внезапно начала различать язык, который раньше слышала только как бессмысленный гул.

Я медленно открыла глаза.

Темная вода вокруг больше не казалась чужой или пугающей. Лунный свет пробивался сверху серебристыми полосами, глубина дышала холодом и солью, а мое тело двигалось в ней с такой легкостью, что на мгновение я просто замерла, не веря собственным ощущениям.

Воздуха не не хватало.

Вот что ударило сильнее всего.

Любой человек под водой постоянно помнит о дыхании. Даже хороший пловец. Даже спасатель. Где-то внутри всегда тикает таймер: сколько осталось, когда всплывать, хватит ли сил.

Сейчас этого не было.

Вода проходила сквозь меня иначе — прохладно, глубоко, почти приятно. Я машинально коснулась шеи и почувствовала пальцами тонкие щели под ушами. Жабры едва заметно двигались, и от этого открытия меня одновременно пробрала дрожь и совершенно детский восторг.

— Да вы издеваетесь… — пробормотала я, выпуская вместо слов цепочку пузырьков.

Звук собственного голоса под водой показался странным и чужим.

Я осторожно опустила взгляд вниз.

И замерла.

Хвост медленно двигался в толще воды, переливаясь теми же радужными оттенками, что и чешуя на руках. Темный у основания, он уходил в сине-золотой блеск к широкому полупрозрачному плавнику, который колыхался за мной, как тяжелый шелк.

Это выглядело… красиво.

Не нелепо.

Не чудовищно.

Красиво настолько, что у меня на секунду перехватило дыхание, хотя теперь оно, как выяснилось, мне было не особенно нужно.

Чешуя поднималась по бедрам, животу, ребрам, закрывала грудь сложным узором, похожим одновременно на украшение и броню. От движения света она меняла цвет: то уходила в синеву, то вспыхивала золотом и зеленоватым бензиновым блеском.

Я медленно провела ладонью по собственному боку.

Гладко.

Тепло.

Настоящее.

Именно в этот момент меня накрыло окончательное осознание.

Это не временное проклятие.

Не галлюцинация.

Не морской бред после травмы.

Это часть меня.

Странная, пугающая, невозможная — но часть.

Я зажмурилась на секунду, ожидая паники.

Ее не было.

Только сердце билось быстро-быстро, а внутри разрасталось чувство, подозрительно похожее на свободу.

Потому что море вдруг перестало быть врагом, которого нужно побеждать.

Оно приняло меня.

И хуже всего было то, что я, кажется, тоже начала принимать его в ответ.

Я осторожно двинулась вперед.

Тело отозвалось мгновенно. Одно движение хвоста — и вода легко понесла меня сквозь темноту. Быстро. Естественно. Так, будто я делала это всю жизнь.

Я невольно рассмеялась, снова выпуская пузырьки воздуха.

Господи.

Если бы Леха сейчас меня увидел, он бы умер от зависти.

Я скользнула глубже, потом резко ушла вверх, почти вылетая к поверхности. Волны мягко качнули меня, волосы расплылись по воде длинными темными прядями, а над головой раскинулось огромное ночное небо.

И именно тогда я почувствовала чужое присутствие.

Не в воде.

На берегу.

Я резко обернулась.

Наверху, у спуска к пляжу, между темных камней двигался свет фонаря. Небольшой, теплый, золотистый. А рядом с ним виднелась высокая мужская фигура.

У меня внутри все мгновенно оборвалось.

Потому что даже на таком расстоянии я узнала силуэт инспектора Блейквелла.