Глава 21. Первый гвоздь

Утром я проснулась с ощущением, что наконец-то выспалась. Это было непривычно. Настолько непривычно, что я несколько секунд просто лежала и подозрительно смотрела в потолок, ожидая подвоха.

Подвоха не последовало.

За окном шумело море. В коридоре тихо переговаривались голоса. Откуда-то снизу тянуло дымом и ароматом свежего хлеба. Все это было почти невыносимо нормальным.

Я встала, подошла к окну и посмотрела вниз, на берег, на спуск, который сейчас выглядел как заброшенная козья тропа с претензиями, на площадку внизу, где когда-то, судя по остаткам свай, стояло что-то деревянное.

И на воду, которая сегодня была спокойной, почти ленивой, и блестела так, что хотелось немедленно что-нибудь там построить.

— Ладно, — сказала я в пустую комнату. — Начинаем.

Список дел я составила еще вчера вечером, когда остальные разошлись, а я осталась за кухонным столом с огарком свечи и куском угля вместо карандаша.

Получилось внушительно, даже слишком внушительно. Настолько, что утром я посмотрела на него, подумала секунду и дописала сверху:«не паниковать» . Помогло несущественно.

Главная проблема была простой: денег хватало ровно на то, чтобы начать. Не на то, чтобы закончить. Не на то, чтобы нанять достаточно людей. Не на то, чтобы купить материалы в тех количествах, которые мне мысленно рисовались.

Только начать.

Ну что же. Любой пляж начинается с первого колышка.

Я сложила список вдвое, сунула за пояс и пошла к Холлису. Он был уже на ногах, разумеется. Мне начинало казаться, что Холлис вообще не спит, а просто стоит в каком-нибудь темном коридоре и ждет, пока кому-нибудь потребуется помощь.

— Мне нужны рабочие, — сказала я с порога. — Плотники, если найдутся. Те, кто умеет чинить деревянные конструкции и не боится высоты над обрывом.

Он выслушал меня, не перебивая:

— Из деревни?

— Откуда угодно. Есть кто-то, кого вы знаете?

Холлис подумал, и выглядел этот процесс так неторопливо и основательно, словно он был человеком, у которого в голове хранится картотека на каждого жителя в радиусе двадцати миль.

— Братья Тернер, — сказал он наконец. — Старший плотничал на верфи, пока та не закрылась. Младший умеет все понемногу. Оба без работы уже третий месяц.

— Отлично. Еще?

— Уильям Пэрриш с мельницы. Крепкий, умеет с камнем работать. Молчит много, но работает хорошо.

— Берем всех. Предложите честную поденную плату. И, Холлис, это важно, скажите им еще кое-что.

Он слегка приподнял бровь.

— Если работа затянется на целый сезон, каждый получит небольшую долю от первого дохода пансиона. Реальную, не бумажную.

— Долю, — повторил он медленно.

— Люди работают иначе, когда понимают, что строят немного и для себя тоже, — объяснила я. — Хотя бы немного.

Холлис смотрел на меня с таким выражением человека, будто ему показали предмет, назначение которого он пока не понял, но уже почувствовал: наверное, полезный.

— Я переговорю, — сказал он.

— Сегодня?

— Сегодня.

Я уже разворачивалась, но он добавил:

— Миледи. Могу я сказать еще кое-что?

— Да.

— В деревне говорят про вас. Много.

Я обернулась:

— Хорошего или плохого?

— Разного, — сказал он дипломатично. — Но интересного. Думаю, люди придут не только ради денег.

Братья Тернер появились после полудня.

Старший — Эдвард — оказался мужчиной лет сорока с руками, которые явно знали, что такое настоящий труд: широкие ладони, мозоли, въевшаяся в кожу древесная пыль. Смотрел на меня с вежливым скептицизмом человека, который уже слышал много красивых слов от людей, которые потом не платили.

Младший — Томас — был моложе, живее, и смотрел на обрыв с тем выражением, с каким смотрят на задачу, которая уже нравится еще до начала. Еще он смотрел на меня с отдельным, плохо скрытым любопытством.

Уильям Пэрриш пришел следом: молчаливый, квадратный, в куртке, пережившей, судя по виду, несколько войн и один пожар. Он вообще ничего не сказал, просто посмотрел вниз на берег и кивнул.

— Это правда, что вы выбросили констебля в канаву? — спросил вдруг Томас.

— Томас, — одернул его Эдвард.

— Это общественно важная информация.

— Нет, — сказала я. — Не выбрасывала. В канаву — точно нет.

Томас явно хотел уточнить, что именно тогда было, но Эдвард бросил на него взгляд, и вопрос умер, не родившись.

— Идемте, — сказала я. — Покажу, что нужно сделать.

Спуск к берегу я изучила накануне вечером сама, пока остальные спали. Прошла его дважды, пересчитала шаги, проверила, где камень держит, а где уже нет. Где можно сделать площадку, а где лучше не рисковать.

Профессиональная деформация — я всегда оценивала берег с точки зрения безопасности.

— Здесь нужен настил, — объяснила я, показывая на склон. — Широкий, с перилами. Не декоративными — настоящими, за которые можно держаться. Внизу — площадка, метров шесть на восемь, с навесом. Потом вдоль берега дорожка, хотя бы до той скалы.

— Метров? — переспросил Томас.

Я остановилась, раздумывая, как лучше сформулировать задачу.

— Шагов, — поправилась я. — Примерно вот столько. — Я отшагала расстояние. — Вы поняли.

Томас переглянулся с братом. Эдвард присел, потрогал камень, поднялся.

— Это месяца полтора работы, — сказал он осторожно. — Если вдвоем.

— Если втроем?

— Быстрее, — признал Томас.

— Тогда втроем, — сказала я. — Плюс я.

Эдвард вопросительно посмотрел на меня:

— Вы?

— Я не умею плотничать, — уточнила я. — Но умею носить, держать, подавать и указывать пальцем, где что не так. Этого достаточно?

Томас засмеялся, Эдвард еще секунду думал, потом коротко кивнул:

— Достаточно.

Пэрриш ничего не сказал, просто сделал несколько шагов в сторону, нашел какой-то камень, постучал по нему каблуком и произнес:

— Здесь держится.

— Хорошо, — сказала я.

— А вот здесь, — он переступил левее, — нет.

— Еще лучше. Запишем.

Следующие три часа мы провели на обрыве.

Говорили о досках, о креплениях, о том, где брать камень и где его лучше не трогать. Хэтти принесла нам воды, осталась стоять в стороне с видом человека, который очень хочет услышать, что происходит, но не решается спросить.

Я поймала ее взгляд:

— Хэтти, запишешь?

Она вытащила откуда-то из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги с такой скоростью, что было ясно: она ждала этого момента.

— Уже готова, — сказала она.

Томас снова покосился на меня — уже третий раз за час — с тем же нескрываемым любопытством.

— Можете спрашивать, — сказала я, не оборачиваясь.

— Что — спрашивать?

— То, что хотите спросить. Вы уже три раза открывали рот.

— В деревне говорят, — начал он осторожно, — что вы вошли в море ночью во время шторма.

— Говорят, — согласилась я.

— И вышли сами.

— Тоже говорят.

— Это правда?

Я посмотрела на него.

— Если бы неправда — вы бы сейчас разговаривали с кем-то другим, — сказала я.

Томас переварил это.

— А зачем вы строите все это? — спросил он уже по-другому. Без любопытства зеваки и без осуждения, просто спросил с искренним любопытством.

Я огляделась, осматривая обрыв, море, полуразрушенный спуск, голые сваи внизу.

— Потому что жаль, — сказала я. — Смотреть на это и ничего делать.

Он понимающе кивнул, как будто это был правильный ответ.

Инспектор Блейквелл приехал к вечеру.

Я не ждала его — во всяком случае, не сегодня. Но когда увидела его у ворот, не удивилась. Он из тех людей, которые появляются именно тогда, когда успеваешь подумать: а что, если он приедет проверить?

— Миледи, — сказал он, спешиваясь. Огляделся. Увидел двор, где лежали первые доски, Пэрриша, который что-то примерял у стены, Эдварда с чертежом. — Вы не теряли времени.

— Некогда терять, — сказала я.

Он подошел ближе, но смотрел не на меня — на берег. На спуск. На то, что уже было, и на то, чего еще не было, но уже как будто намечалось.

— С разрешением продвигается, — сказал он. — Магистрат не против, если соблюдены требования по безопасности конструкций. Мне нужно будет осмотреть берег официально. Составить бумагу.

— Сейчас?

— Если удобно.

— Всегда удобно, когда это про разрешения, — сказала я.

Мы пошли к обрыву.

Блейквелл осматривал берег молча и методично. Иногда останавливался, смотрел на что-то, делал пометку. Я шла рядом и объясняла: настил здесь, площадка там, ограждение — первым, не последним.

— Почему первым? — спросил он.

— Потому что это важнее всего, — сказала я. — Дети будут бегать. Значит, ограждение до всего остального.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее обычного:

— Вы думаете об этом заранее.

— Я думаю о безопасности по привычке, — сказала я. И сразу добавила, пока он не успел уточнить: — Жизнь у моря так устроена.

Он принял мое пояснение без вопросов.

Мы остановились на краю, откуда открывался весь берег: камни, вода, остатки старых свай, рыжий закатный свет, который делал все это почти красивым.

— Это может работать, — сказал он наконец.

Я посмотрела на него:

— Вы имеете в виду юридически?

— Я имею в виду вообще, — сказал он сухо, как будто сделал признание и немедленно пожалел. — Юридически — тоже.

— Блейквелл, — довольно отозвалась я. — Это было почти воодушевленно.

— Это была оценка практической реализуемости.

— Конечно.

Он бросил на меня взгляд. Я смотрела на море с самым невинным видом, на который была способна.

— Я пришлю бумаги завтра, — сказал он.

— Хорошо.

— И буду приезжать. Периодически.

— Чтобы проверять законность?

— Чтобы проверять законность, — повторил он просто.

Я поняла, что это — по-своему — тоже как согласие помочь. Только сформулированное так, чтобы ни к чему не обязывало.

— Тогда до завтра, — согласилась я.

Он кивнул, надел перчатки и пошел к лошади. У ворот обернулся и снова посмотрел на берег.

Я вернулась к обрыву.

Внизу Томас что-то кричал брату, Эдвард отвечал коротко и по делу. Пэрриш никак не реагировал, просто передвинулся на полшага вправо, занимая более удобную позицию. Как человек, который уже никуда не уходит.

Хэтти поднялась ко мне, встала рядом.

— Инспектор поможет? — спросила она тихо.

— Мешать точно не будет, — сказала я. — А это уже почти то же самое.

Она помолчала секунду.

— Миссис Прентис спрашивает, сколько нас будет за столом.

— Семеро, — сказала я.

— Она спросит, уместно ли это.

— Скажи ей: уместно, — я помолчала. — И еще скажи: завтра, наверное, восемь.

Хэтти слегка округлила глаза, что-то черкнула в своем блокноте и ушла.

Я осталась стоять у обрыва.

«‎Первый гвоздь,» — сказала я себе.

Главное — первый гвоздь.

Снизу долетел стук.

Я улыбнулась.