Глава 20. Графиня на кухне

Инспектор Блейквелл ушел примерно через час. Кивнул, надел перчатки и исчез за дверью, как человек, у которого еще осталось десять дел на сегодня и он и без того потратил на меня больше времени, чем планировал. В общем, ушел вполне себе по-английски, пусть и изобразил что-то вроде прощания.

Я какое-то время постояла в холле, глядя на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на лестницу. Потом — на коридор, ведущий в сторону кухни. Где-то там гремела посуда, тихо переговаривались голоса, и явственно тянуло дымом из очага.

Я сложила руки на груди и задала себе вопрос, который, честно говоря, давно следовало задать: как долго я уже живу в этом доме и продолжаю делать вид, что слуги — это просто фон? Что они появляются, когда нужны, и исчезают, когда не нужны, и все это само собой разумеется?

Долго.

Слишком долго.

Особенно с учетом того, что в моей прошлой жизни я прекрасно знала: люди, которые работают рядом с тобой, — это и есть твоя настоящая команда.

Я выдохнула.

— Ладно, — сказала я в пустой холл. — Пора.

На кухне оказалось людно.

Экономка — та самая пожилая женщина, которую я уже несколько недель знала исключительно как «та, что теребит подол» — стояла у большого стола и что-то методично нарезала. Рядом две служанки чистили овощи с таким видом, будто занимались этим с рождения и успели с этим смириться. У очага возился дворецкий: высокий, сухой, с морщинистым лицом и тем особым видом, какой бывает у людей, привыкших делать свое дело тихо и не ждать похвалы.

Когда я вошла, все четверо одновременно замерли и повернулись ко мне, уставившись на меня с выражением людей, которые ждут либо приказа, либо катастрофы.

— Добрый вечер, — сказала я.

Тишина.

— Я… — я остановилась, потому что вдруг поняла, что не знаю имен. Ни одного. — Подождите.

Экономка слегка нахмурилась. Я кашлянула, прочищая горло.

— Мне нужно кое в чем признаться, — произнесла я медленно. — Я живу в этом доме уже достаточно долго. И за все это время я так и не удосужилась по-человечески с вами познакомиться. Это было невежливо с моей стороны. И, честно говоря, глупо. Так что давайте исправим это прямо сейчас.

Служанки переглянулись. Экономка опустила нож. Дворецкий не пошевелился, но что-то в его лице чуть изменилось — не удивление, нет. Скорее появилось осторожное внимание.

— Меня зовут… — я запнулась на долю секунды. — Корделия. Можно просто Корделия. Хотя бы здесь, на кухне. Давайте теперь будет все не так официально.

— Я Хэтти, — тихо сказала одна из служанок — темноволосая, с быстро бегающими глазами. И, судя по всему, та, что решительнее.

— Мэри, — вторая, светлее и тише, почти прошептала свое имя.

Экономка выпрямилась, сложила руки перед собой:

— Миссис Прентис. Экономка.

Я кивнула ей с искренним уважением, потом повернулась к дворецкому. Он выдержал паузу — ровно такую, чтобы было понятно: он не торопится и никогда не торопился.

— Холлис, — произнес он наконец. — Дворецкий. Служу в этом доме тридцать два года.

Этот человек служил здесь дольше, чем я вообще существую на свете. Он знал этот дом так, как я не буду знать никогда. Знал каждый скрип двери, каждую протекающую балку, каждый характер каждого хозяина — и все это время я воспринимала его как часть интерьера.

— Холлис, — повторила я. — Я должна была познакомиться с вами в первый же день.

Он слегка наклонил голову, не выражая своего удивления:

— Госпожа была занята.

— Госпожа была невнимательна, — поправила я.

Он ничего не ответил.

— Ладно, — сказала я, оглядываясь. — Тогда к делу. Я поняла, что сама с утра не ела ничего, кроме тех бумаг, которые просматривала.

— Госпожа желает ужин? — осторожно уточнила миссис Прентис. — Я распоряжусь…

— Нет, — перебила я. — То есть да, ужин. Но я хотела бы приготовить сама.

— Простите? — переспросила Хэтти.

— Я хочу готовить, — повторила я. — Здесь. Сейчас. Вы мне поможете, если будет нужно, но идею я скажу сама.

Миссис Прентис смотрела на меня с выражением женщины, которая в жизни видела многое, но такого — пожалуй, нет.

— Госпожа… умеет готовить?

— Госпожа умеет многое из того, что от нее не ожидают, — сказала я. — Что у нас есть из морепродуктов?

Оказалось — много.

Холлис, с достоинством и без лишних слов, отвел меня в кладовую, где в корзинах и на льду лежало то, что я с непривычки едва не назвала «отличным уловом»: мидии, несколько крупных креветок, что-то похожее на морского окуня, завернутого в мокрую ткань.

— Это привозят с утреннего рынка, — пояснил он. — Для хозяйского стола. Хотя в последнее время хозяйский стол…

Он замолчал.

— …не очень пользовался спросом, — закончила я за него.

— Именно так, — сказал он без тени осуждения.

Я взяла корзину с мидиями, понюхала, кивнула себе:

— Отлично. Чеснок есть?

— Есть.

— Масло?

— Есть.

— Что-нибудь вроде белого вина?

Холлис помолчал лишь секунду:

— Найдем.

— Тогда начнем.

То, что началось дальше, я бы назвала управляемым хаосом.

Я не умела объяснять рецепты в терминах, которые здесь понимали. Я говорила «обжарить до золотистого», а Хэтти смотрела на меня с видом человека, впервые услышавшего этот цвет применительно к чесноку. Я просила «немного вина, буквально плеснуть», и Мэри с видом величайшей ответственности отмеряла крошечную рюмку, как будто речь шла о лекарстве.

Мидии я варила в вине с чесноком и зеленью — быстро, на сильном огне, под крышкой.

Миссис Прентис наблюдала молча, но с нарастающим интересом.

— Госпожа не добавит воды? — не выдержала она наконец.

— Нет, — сказала я. — Они сами дадут сок. Главное — не передержать.

— Но обычно морепродукты варят…

— Дольше. Знаю, — я покосилась на нее. — Попробуйте потом и скажете мне, что лучше.

Она поджала губы, но от плиты не отошла.

Рыбу я приготовила проще: немного масла, соль, травы — и на раскаленную сковороду. Никаких соусов, никакой долгой возни. Просто корочка снаружи и мягкость внутри.

Хэтти заглянула через мое плечо:

— Это… так быстро?

— Рыба не любит, когда ее мучают, — ответила я.

— Мы обычно тушим. Долго.

— Я знаю, — сказала я. — Но попробуйте это.

Холлис все это время держался чуть в стороне, но я замечала, что он смотрит.

Когда все было готово, я огляделась.

Стол на кухне — длинный, рабочий, деревянный — был завален кастрюлями и тарелками. А нас было пятеро.

Я подумала секунду.

— Холлис, — сказала я.

— Госпожа?

— Накройте здесь. На пятерых.

— Здесь? — переспросила миссис Прентис.

— Здесь.

— Но… госпожа обычно ужинает в…

— Сегодня — здесь, — сказала я. — Со всеми. Я не собираюсь есть одна в большом холодном зале, когда на кухне тепло и есть люди.

Миссис Прентис смотрела на меня долго, а потом молча начала расставлять тарелки.

Неловкость в начале была очевидной.

Холлис сел прямо, как будто за столом присутствовала сама королева. Миссис Прентис сложила руки на коленях и смотрела на свою тарелку с видом человека, который еще не решил, уместно ли ему здесь находиться. Мэри тихо переставляла вилку с места на место. Хэтти была единственной, кто смотрел на еду с нескрываемым любопытством.

Я взяла мидию, вскрыла раковину так, как делала это сотню раз на рынке у моря, и съела.

— Ешьте, — сказала я. — Пока горячее.

Хэтти первой потянулась к тарелке.

Потом Мэри.

Потом — после секундной паузы — миссис Прентис.

Холлис взял мидию, осмотрел ее с видом человека, проводящего официальную инспекцию, и попробовал.

— Странно, — сказала миссис Прентис, но не осуждающе, а скорее констатируя.

— Странно, — согласилась я. — Но хорошо?

— Да, — призналась она. — Хорошо.

Хэтти уже тянулась за второй раковиной.

— А почему они такие… живые? — спросила она. — Обычно они резиновые.

— Потому что я их не варила десять лет, — ответила я.

— Но как вы узнали, что…

— Я жила у моря, — сказала я просто. — Там учишься понимать, что с морепродуктами делать, а что — не делать.

Это была правда, просто немного из другого времени.

Разговор за столом начался сам собой, как это всегда бывает, когда еда хорошая, а напряжение немного спадает.

Миссис Прентис рассказала, что мидии в этом доме обычно шли в суп, и суп этот варился часа три, и никому в голову не приходило делать иначе.

— Три часа? — переспросила я.

— Для верности, — объяснила она с достоинством.

— Ну, — я покосилась на опустевшие раковины на тарелке Хэтти. — Думаю, мы только что доказали, что верность можно найти и за двадцать минут.

Хэтти фыркнула. Потом зажала рот рукой, испугавшись собственной реакции.

Я улыбнулась ей.

Холлис снова попробовал рыбу, и на этот раз я заметила: он ел медленно, вдумчиво, как человек, который привык ко вкусу вещей и сейчас встретил что-то знакомое, но чуть иначе расставленное.

— Это тимьян, — сказал он наконец.

— Да, — подтвердила я.

— Мы его обычно кладем в мясо.

— Он и с рыбой работает, — сказала я. — Даже лучше, если не перебарщивать.

— Тридцать два года, — сказала я вдруг.

Он поднял взгляд.

— Вы сказали, что служите здесь тридцать два года. — Я положила вилку. — Значит, вы помните этот дом совсем другим.

— Помню, — сказал Холлис.

— Каким он был?

— Живым, — сказал он наконец. — Здесь бывало много людей. Приемы. Гости. Музыка по вечерам.

Миссис Прентис тихо поставила чашку.

— А потом все закрылось, — добавила она. — Постепенно.

Я смотрела на них. На этих четырех людей, которые все это время держали дом на плаву. Полировали то, что рассыпалось. Поддерживали огонь в очаге, когда хозяйка — настоящая хозяйка, та, которая была до меня — перестала выходить из комнаты. А потом появилась я, и вместо нормальной хозяйки они получили странную женщину, которая разговаривает сама с собой, не понимает элементарных вещей и, кажется, никогда в жизни не надевала корсет без посторонней помощи.

— Он снова будет живым, — сказала я.

Мэри подняла взгляд.

— Мы открываем пансион, — продолжила я. — Сюда будут приезжать люди. Будут гости, шум, еда — много еды. И мне понадобится каждый из вас.

Миссис Прентис смотрела на меня.

— Это не пустые слова, — добавила я. — Я уже считала. Уже говорила с инспектором. Уже знаю, с чего начать.

— Мы слышали, — сказала Хэтти неожиданно.

Я посмотрела на нее. Она чуть покраснела:

— Ну… слуги всегда слышат. Это не специально.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому ничего и не скрываю.

Холлис взял последнюю мидию, вскрыл раковину с той же сдержанной аккуратностью, с которой, наверное, делал все в этой жизни, и спокойно произнес:

— Прикажете подать еще вина, госпожа?

Я почти засмеялась.

— Да, — сказала я. — И не называйте меня госпожой за ужином.

— Как прикажет… — он остановился. — Как вы скажете.