Месяц спустя

– Ань, тебя там спрашивают, – Марьям, хозяйка дома, в котором я живу последний месяц, окликает меня.

Отрываюсь от экрана ноутбука, который уже почти сел, что очень плохо, ведь мне нужно до конца обработать фотографии, и поднимаю взгляд на женщину. Первое, что бросается в глаза, – ее темные, как смоль, волосы и глаза цвета гор. На руки, исчерченные морщинами, я тоже обращаю внимание, но в последнюю очередь. Меня больше привлекает платье Марьям. Оно струится по ее фигуре, как горная река, – плавно, но с достоинством. Темно-синее, почти как вечернее небо над Кавказом, с вышивкой серебряными нитями у ворота и на широких манжетах. Узоры – строгие геометрические, древние, будто перенесенные со старинных наскальных рисунков.

Марьям, несмотря на свой возраст, каждый день выглядит элегантно. Не чета мне, щеголяющей повсюду в лосинах с меховой подкладкой и свитере. Волосы я завязываю то в высокий хвост, то в гульку, как сегодня. Конечно, о косметике даже не задумываюсь. Оправдываю это тем, что мне не перед кем красоваться. Все-таки я без пяти минут разведена, и мне сначала нужно научиться жить в новом статусе. Забыться, найти себя и все такое. А где это делать, если не в этом потрясающем доме, находящемся чуть ли не на краю света?

Спокойствие буквально проникает внутрь меня, заполняет каждую клеточку тела, когда я нахожусь в нем. Не знаю, дело в атмосфере или, может быть, обстановка тоже играет свою роль.

Даже сейчас, сидя за массивным деревянным столом, я чувствую невероятное умиротворение. Шероховатая поверхность столешницы под моими ладонями кажется живой – теплой, неровной, испещренной царапинами и следами от ножей. Здесь, в этой кухне, время замедляется, как будто сам воздух пропитан покоем.

Очаг дышит жаром, хотя огонь уже почти погас – лишь угли тлеют в глубине, отбрасывая алые отсветы на каменную кладку. Над ним, на кованом крюке, висит чугунный котел, от которого пахнет вчерашней шурпой – густой, наваристой, с ароматом чеснока и зиры.

Пол под ногами – темные доски, отполированные поколениями босых ног. Они слегка скрипят, когда я покачиваюсь на табурете, и этот звук сливается с потрескиванием углей.

На полках вдоль стен собрались глиняные кувшины с узкими горлышками. В них – специи, сушеные травы, может быть, даже вино. Солнечный свет, пробиваясь сквозь маленькое окно, золотит их бока, и тени от них ложатся на стену причудливыми узорами.

Запахи смешиваются – дым, мед, свежий хлеб, что-то пряное, что-то горьковатое.

Воздух густой, как бульон, и я дышу им медленно, глубоко, будто хочу впитать в себя этот дом, этот момент, это спокойствие.

А за окном – только горы. Безмолвные. Вечные.

И тишина.

Такая полная, что слышно, как падает на пол крошка хлеба.

Именно ее снова прерывает Марьям:

– Анна! – голос женщины звучит строго. За этот месяц я поняла, что она не только гостеприимная, но и достаточно строгая, а еще не любит ничего, что связано с ожиданием.

Поэтому, сохранив проект фотографии, над которым работала, с тяжелым вздохом закрываю крышку ноутбука и встаю.

– Иду-иду, – бормочу себе под нос, направляясь к дверному проему, где застряла Марьям. Женщина отступает назад и отходит в сторону, освобождая мне путь.

Я выхожу из дома, и горный воздух ударяет в лицо – резкий, чистый, с едва уловимым запахом хвои и дыма. Здесь, на высоте, он обжигает легкие, словно ледяное шампанское, и я на секунду задерживаю дыхание, привыкая.

Я не спрашиваю, кто ждет. Потому что догадываюсь.

Догадываюсь, даже если не хочу признавать.

Догадываюсь, даже если месяц убегала от мыслей о нем.

Поправляю серый свитер – он слишком большой, чужой, купленный наспех в местной лавке, – и делаю шаг вперед.

Кавказ встречает меня во всей своей дикой красоте.

Склоны гор, покрытые ковром золотистого ковыля, кажутся бесконечными. Где-то вдалеке, за ущельем, блестит река – узкая, стремительная, разрезающая камень, как нож.

Воздух дрожит от зноя, но ветер, спускающийся с вершин, еще хранит зимнюю свежесть.

Иду в указанном Марьям направлении, и с каждым шагом напрягаюсь все сильнее. Каждая травинка, каждый камень под ногами кажутся слишком громкими. Слишком настоящими.

А потом вижу его.

Он стоит у старого дуба, спиной ко мне. Его плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки.

Он застывает, будто чувствует мой взгляд на своей спине.

Я останавливаюсь.

Сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно даже здесь, среди этих древних гор.

– Аня, – говорит он наконец, оборачиваясь.

И в его глазах – все, что я так старалась забыть.

Все, от чего бежала.

Все, что, оказывается, никуда не делось.