В лесу Линда провела Илью по тропе, которая подсвечивалась теплым сиянием, обозначающим владение Тапиолы. Он увидел за деревьями небольшой, но глубокий водоем, который ночью походил на гладь черного фарфора с позолотой. Даже через обувь колдун чувствовал, какая здесь теплая и мягкая земля, слышал напевы птиц и стрекот букашек, которым темное время было по нраву.

— Это исцеляющая вода, — сказала лесовица, — в ней даже у тебя раны заживут быстрее. Впрочем, ты должен знать о таких водах от супруги.

Илья сдержанно улыбнулся и произнес:

— Спасибо за помощь, Линда. Будь добра, оставь пока меня одного.

— Ладно, — отозвалась девушка, пожав плечами.

— Да, Велхо, — сказал Илья и пояснил, когда Линда изумленно подняла брови: — Можешь, если хочешь, говорить по-русски — Волхв. Но даже Накки до сих пор именно так отвечает, когда я что-то велю.

— А с чего ты уже решил, что я соглашусь тебе служить? — ощерилась она.

— Хотя бы с того, что ты не дура, — невозмутимо сказал Илья.

Линда угрюмо произнесла, все еще придерживая волка за загривок:

— Да, Волхв.

Илья одобрительно кивнул. Когда девушка отвернулась и стала невидимой, он скинул одежду и неторопливо вошел в воду. Оборотень же сразу окунулся целиком, тщательно прополоскал глотку и вскоре выбежал на берег, отряхиваясь по-собачьи. Затем он тоже скрылся из виду — видимо, ушел туда, где оставил свои вещи.

Впрочем, Илья был только рад остаться наедине с собой, без спешки промыть ссадины и перевязать рану на ладони, да и просто послушать родной ночной лес. Не хватало рядом Накки, умеющей парой слов погасить самые болезненные тревоги, но теперь она растила ребенка и не могла рисковать собой.

Переодевшись в сухое и чистое, Илья стал устраиваться в машине. Ему не раз приходилось ночевать в лесу после таких походов, а потом возвращаться на гиблые места для жертвенных обрядов. Пройдя очищение огнем, кровью и молитвами, те некоторое время болели, совсем как люди, простаивали сухими и бесплодными, но со временем живительная энергия Тапиолы исцеляла их. И там снова распускались цветы, находили пристанище звери и птицы, а люди чувствовали умиротворение и прилив сил.

Важно было лишь не упустить время, чтобы земля не погибла окончательно, как произошло с многими местами при жизни его прабабки. Эта мысль кольнула Илью, когда он уже засыпал и не слышал, как стал накрапывать теплый успокаивающий дождь.

Юха как следует вымылся, зализал ранки, до которых мог дотянуться, а остальным предоставил заживать своим чередом. Черная аура развеялась, но его все еще немного тошнило и жгло в груди. Очень хотелось остаться в виде волка и уснуть на берегу, зарывшись влажным носом в собственный серебристый мех, но что-то мешало. Не давал покоя взгляд Линды, когда она вела его к озеру, такой встревоженный, полный женской нежности и сочувствия. Но почему она смотрела так, только когда он был волком, будто надеялась, что в другом облике он об этом не вспомнит? Будучи сама оборотнем и живя среди таких же, она должна бы соображать, что у них это так не работает.

А между тем, кое о чем из пережитого в звериной ипостаси Юха действительно предпочел бы забыть. Нет, он горячо любил свою волчью природу и жизнь, хотя сам оборот был причудливой смесью страдания и восторга — когда немыслимая тяжесть прибивает к земле, вынуждая опереться на руки, а затем каждый сустав плавит на огне, ломит и выкручивает под звериное тело. Он всякий раз кричал от нестерпимой боли, но из горла уже вырывалось только рычание и вой. Лесные волки, почуявшие своего потустороннего собрата, быстро откликались и подбадривали хриплыми грубыми напевами. Они любили оборотня и многому его учили, а он всегда о них заботился — выручал из охотничьих ловушек, вытаскивал ежиные иглы из лап, подкармливал в скудные зимы, а в жаркое и засушливое время приносил воду. С дикими собаками Юха тоже дружил, но уже воспитывал их сам, не подпуская к людям и их поселениям.

Зато когда боль стихала, его захлестывал азарт, несравнимый ни с какими другими удовольствиями — насыщением, погоней за людьми, танцами или сексом. Лапы приятно горели от нерастраченной силы и сами неслись вперед, в бескрайний дикий лес, пахнущий хвоей, нектаром, гнилой водой и кровью. В такие моменты Юхе казалось, что он живет по-настоящему, а не блуждает между мирами, и он вдоволь выл, скулил, валялся на спине, грыз кору и ветки, ребячливо гонялся за птицами, бабочками и мелкой живностью, хотя никогда не причинял им вреда. А вот на лосей и кабанов мог поохотиться, благо они были достойными противниками, да и и их мясо ему нравилось.

Но с недавних пор к этим радостям примешалось смутное чувство, о котором он не говорил ни Велхо, ни ближайшим друзьям. Волка преследовала память о вкусе человечьей крови, таком густом, жарком и запретном. Снадобья и руны пригасили в нем эту тягу, но не искоренили бесследно, как он теперь понимал. И сознавал, что момент, когда он разорвал беззащитное горло, ощутил пряный металлический запах и горячую плоть в пасти, — без всякого морока и колдовских игр, на диких и голых законах природы, — был самым ярким и волнующим в его звериной жизни.

Однако другая ипостась противилась шальным порывам, причиняя молодому лесовику почти телесные боли. Оборотни-хищники с детства жили с древним предостережением, что кровь и плоть человека может превратить духа в безумную лесную тварь, которая лишится всех навыков и после смерти отправится в междумирье. Сколько людей для этого надо зарезать — не знал никто, высшие силы определяли вину сами. Юха убил только одного, но боялся, что это повторится, и с двойными усилиями выкладывался на охоте за нежитью. Что же касалось заказов, тут Велхо строго наказал ему: душу в крайнем случае можно сожрать, а тело не трогать. И пока оборотень ни разу не поддался искушению, несмотря на то, что кровь и раны приходилось видеть постоянно.

Впрочем, сейчас еще сильнее волновало присутствие Линды — Юха не сомневался, что в эту ночь она их не бросит. Но одарит ли его снова ласковым и бережным взглядом, когда он явится к ней не волком, а молодым, охваченным страстью мужчиной, каким он поднялся с травы? Нагое тело еще болело после оборота, но ночной воздух приятно его холодил и успокаивал нутро.

Он успел надеть только штаны, когда услышал за спиной шорох кустов. И сам почему-то замер, чтобы какая-нибудь ветка не хрустнула под его босыми ногами и не оборвала это нежное ночное мгновение. Затем послышались тихие шаги и ее голос:

— Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, все уже в порядке, — сказал Юха, откидывая назад влажные волосы. — Впрочем, ты наверняка успела рассмотреть мои ссадины. Ничего страшного там не было.

— Но черная аура порой на тебя действует, — покачала головой Линда. — Или он всякий раз чем-то тебя накачивает?

— Ничем, только требует, чтобы я был сыт, и читает руны, укрепляющие рассудок. Он так делает со всеми хищными оборотнями. А если ослаблять в нас зверей, то зачем вообще брать в дело?

— Не знаю, Юха, все-таки страшно вверять судьбу в человеческие руки! Решай сам, как тебе жить, но я отныне буду держаться рядом, — так ты скорее останешься цел.

— Надо же, — усмехнулся Юха. — Это понимать как обещание или угрозу?

— Как хочешь, — заявила девушка. — Я вообще-то не поэтому пришла…

Она вздохнула, склонила голову и принялась перебирать складки на юбке. Он заметил, что ее щеки разрумянились, а губы слегка подрагивали.

— Что с тобой, Фиалка? — сказал Юха и осторожно коснулся ее плеча. Она не стала одергивать парня и даже слегка прильнула к его ладони. Всхлипнув и переведя дыхание, Линда быстро заговорила:

— Помнишь, колдун сказал, что для очищения нужна кровь? Я сообразила, что мы можем добыть ее сами, и тогда уже к утру земле станет гораздо легче.

— О чем ты толкуешь? — удивился лесовик. — Кого-то прикончить решила, или хочешь, чтобы это сделал я?

— Ты совсем глупый, Юха? Не знаешь, что есть другой способ? А наша живая кровь действует даже лучше человеческой, и тем более птичьей. Что ты так смотришь? Да, я готова ради этого с тобой переспать! Может быть, тогда ты перестанешь думать, что мне наплевать на лес.

— Это ты серьезно?

— А ты собираешься ломаться? Или я чем-то хуже твоих прошлых девок? Мне казалось, что ты с первой встречи был не прочь залезть мне под платье.

— Я — да, а ты? Отдаться первый раз мужику, которого не хочешь, — такое себе удовольствие, Фиалка, мы же не какие-нибудь людские варвары! Да и мне неохота чувствовать себя насильником, потому я до сих пор тебя и не тронул.

— Ты в самом деле не понимаешь?

Она смотрела на него в упор, хмурая, усталая, но такая прекрасная — зеленые глаза, светящиеся болотными огоньками, капризные алые губы, трогательный румянец. Затем отвела взгляд, принялась рассматривать его крепкие обнаженные плечи, будто вырубленные из белого камня, красивую налитую грудь, на которой вилась легкая паутинка волос и беззащитно розовели чувствительные соски.

— Фиалка…

— Да помолчи ты, волколак! — воскликнула девушка и впилась ему в губы, неумело, но так горячо и жадно, что у юноши перехватило дух. Однако он быстро опомнился и взял дело в свои руки, запустил их в темную гущу ее волос, поцеловал в щеку, потом лизнул в шею, спускаясь к ямке между ключиц. Ее кожа источала ароматы нетерпения, смешанного со страхом, и Юха даже не знал, что сильнее его возбуждало.

— Об этом я не просила! Нежности оставь для своих человеческих подружек, — зашипела Линда, упираясь ладонями ему в грудь и пытаясь отпихнуть. Но Юха лишь усмехнулся:

— Нет, хорошая моя, так не пойдет! Я не дурак, чтобы отказываться, но и плясать под твою дудку не стану. Лес-то примет любую жертву, а мужчине, знаешь ли, любви и ласки охота, и чтобы девчонка слушалась, а не делала одолжение.

— Ты же не хотел чувствовать себя насильником, — заявила Линда.

— А я передумал! Решила стать жертвенницей, отдать свое тело ради леса, а ты, Юха, держи объедки с этого алтаря? Ну уж нет, я волк, а не домашняя псина! Но если ты действительно не хочешь, то сделай мне больно, — на что у тебя когти-то есть?

Он подхватил ее за талию и поднял, отчего Линда вскрикнула и забилась словно бабочка в паутине, но так и не пустила когти в ход. Парень уложил девушку на спину и поцеловал ее пятку, затем подвинулся так, что его набухшее мужское естество уперлось прямо ей в живот, и Линда дернулась.

— Перестань брыкаться, глупая! Только сильнее меня возбудишь, — сказал Юха и одним рывком стянул с нее кофточку. Пользуясь ее растерянностью, он залюбовался крепкой загорелой грудью девушки и игриво провел кончиком когтя по ареоле. Потом зарылся лицом в ложбинку, вдохнул ее запах, похожий на перезрелые ягоды, еще слаще и сочнее, нежели ранние.

— Юха… — прошептала Линда, вконец разомлев, и он принялся лизать ее грудь, покусывать соски и перекатывать их губами. Ее ноги стали невольно раздвигаться, и Юхе до одури захотелось прильнуть ртом к влажному лону. «Наверное, пока не стоит ее мучить, — рассудил он, — и так уже течет, словно льдинка на солнце».

Вдруг она взяла его за подбородок, обнюхала и легонько укусила в плечо, слизнула первую каплю, как всегда делали лесные девы при любовных обрядах. Юха и не почувствовал боли, зато лес сразу учуял свежую кровь, откликнулся всеми голосами, наблюдал сотнями звериных и потусторонних глаз, впитывал животворную влагу и требовал добавки. И пути назад больше не было.

Еще момент — и она бесцеремонно толкнула Юху на спину, села к нему на бедра. Длинная юбка укрывала все срамные места, зато грудь под темными от пота волосами бесстыдно трепетала от каждого движения и манила, раззадоривала, требовала мужских прикосновений. Ее глаза уже не мерцали огоньками, а метали молнии.

Она впустила его в себя так стремительно, словно пловец, несущийся по бурному потоку прямиком на острые камни, и помимо воли вскрикнула от боли и испуга. Не утерпев, лесовик сел и потянул ее на себя движением, которое веками выбивало из самки гордость, и утешил поцелуем в щеку.

— Переиграла меня все-таки, бесовка, — прошептал он. — Но пожалуй, на такой проигрыш не стоит жаловаться.

Несмотря на боль, Линда задала плавный и красивый ритм, и Юха только слегка подкидывал ее на руках. А кровь уходила в землю, которая окрашивалась янтарным сиянием Тапиолы, смягчалась и рождала будущие ростки, укрепляла корни, простиралась зелеными коврами под новые дикие и людские тропы. Сын Тапио и дочь Матери-Земли сцепились как звери, отбросив нажитую шелуху вместе с одеждой и условностями, остались просто духами леса, которым нет дела до прошлого и будущего, — жизнь стихии исчисляется и толщиной дуба, и порханием бабочки. Здесь и сейчас лес готовился встретить лето, здесь и сейчас кровь подсыхала и жгла, мешала вкусить наслаждение вдоволь, но Юхе все же не стоило жаловаться — ни один волк на свете еще не испугался крови.

Она безмолвно целовала его плечи и терлась о них щекой, уже приняв боль и теперь ища утешения и отдыха. Может быть, вековая женская потребность в любви и нежности больше не могла довольствоваться служением природе, а Юха просто оказался рядом. Но даже и тогда ему вряд ли стоило жаловаться.

Нет, ему определенно было не на что жаловаться!

Пик блаженства вывернул наизнанку, и вместо прозрачного пота на теле даже выступили бусинки вязкой смолы. Юха и не помнил, когда последний раз испытывал такое помимо обычной разрядки. И не сразу сообразил, куда делась Линда и когда он успел подняться на ноги.

Он решил выдавить оставшиеся капли семени на землю, и та вновь засияла живыми искорками, завибрировала, принимая дар. Удовольствие вдруг накатило с новой силой, Юха напрягся и заскулил сквозь стиснутые зубы. Это напоминало и трепет сокровенного ритуала наедине с мирозданием, для которого каждый дух-хранитель не более чем песчинка, — и эгоистичную радость ребенка, припрятавшего себе часть сладостей после большого праздника.

Придя в себя, он увидел, что Линда безучастно наблюдает за ним, стоя на коленях, — сидеть она, по-видимому, не могла. Эта мысль сразу омрачила собственное блаженство: она-то получила только боль, и о такой женской инициации вряд ли будет приятно вспомнить. Да, лес примет всякую жертву, а девушке в такой момент нужно снадобье, вода, чистые тряпки, и главное — забота и терпение, даже если эта девушка древний дух-оборотень с невыносимым характером.

Поднявшись с колен, Линда поцеловала его напоследок, но Юха так и не понял, чего в этом поцелуе было больше — нежности или яда. Потом подобрала и надела кофточку, прислонилась к стволу дерева. По ее ногам из-под юбки все еще стекали ручейки крови вперемешку с золотистыми каплями демонического семени. Неожиданно стал накрапывать дождь и они смогли хоть немного отмыться, но Линда так и не проронила ни слова, а Юха, нашаривая майку на земле, все больше злился на себя.

— Фиалка, ну хоть скажи что-нибудь, — осторожно произнес он и хотел погладить ее пальцы, но она убрала руку. Лесовик подумал, что пощечина или новый укус были бы легче.

— Иди спать, Юха, — наконец сказала она. — Свою задачу ты исполнил на совесть, а колдун завтра во всем разберется.

Прежде чем он успел возразить, Линда сбросила юбку, выставив на его обозрение темные пятна на бедрах, и быстро обратилась в ворону. Черные крылья лишь мелькнули на фоне полупрозрачного летнего небосклона и растаяли вдали. Юха сплюнул и ожесточенно стукнул ребром ладони по дереву.