Утро было очень тихим, природа и люди словно отсыпались после тяжкого недуга. Чуть шелестели пожухлые листья на садовых деревьях, колыхались мокрые полотенца, завешивающие окна, поскрипывало рассохшееся дерево ступенек и лавочек возле старых дач. Но в лесу между заливом и жилыми поселениями еще и звучал шепот, легкий, напевный, сливающийся с редким ветерком и птичьим свистом. Так до людского уха доносилось шаманское воззвание и потусторонний отклик, которые для Ильи давно превратились в будничный труд.

Он, как обычно, поднялся очень рано, чтобы заехать к пожилому фермеру Василию Коскелайнену — тоже ингерманландскому финну, который кое-что знал о его колдовских делах, да и вообще был не от мира сего. С волнистыми седыми волосами, такой же бородой, румяными щеками и морщинками вокруг серых глаз он немного походил на Йоулупукки*, нарядившегося в легкую рубашку, фартук и резиновые сапоги. Василий всегда сдержанно улыбался, делился новостями в семье и в поселке, но не расспрашивал самого Илью, будто боялся повредиться рассудком от подробностей. Продавать свежеиспеченный хлеб, молоко и масло, дабы задобрить лесных духов, — такое мало кому выпадет на старости лет! Те давно не прятались в ямах и грудах камней, показывались людям и даже носили их имена, но ритуал соблюдался свято — первый кусок хлеба и глоток молока доставался им во благо леса, путников и домашних хозяйств.

— Как погода в доме, Василий? — шутливо спросил Илья, неожиданно припомнив старый шлягер.

— А сразу полегче стало после дождя, — отозвался фермер. — Я уж боялся, что засуха будет, а летом и пожары начнутся, не дай бог! Как жить-то тогда? Ну и дома жена от головной боли мучилась, и дочку без конца тошнило — она же в положении, второго ждет! Или я уже успел похвастаться?

— Нет, не припомню такого, поздравляю! А кого ждете, еще не известно?

— Да пока рано! А мне-то вообще все равно, лишь бы здоровый ребенок родился. Если девчонка — даже интереснее: пацаны у нас уже есть.

— Ну, здоровья вам и процветания! Надеюсь, теперь жара отступит, — многозначительно сказал Илья, забирая покупки. Невольно он подумал, что так же, как Василий сейчас, на него мог смотреть покойный отец. Тот ничего не успел узнать о делах сына, да и мать знала далеко не все. Оказалось, что даже внутри одной семьи скрывать и лицемерить не так уж трудно, а тайное, всегда становящееся явным, — не более чем красивая поговорка. Но кое-что мать сознавала, будучи потомком Кайсы, хоть и не получив колдовского дара, и именно поэтому не желала, чтобы дочь Ильи носила это имя.

Придя в лес, Илья не стал разводить костер, чтобы дать земле отдышаться, и в обряд пришлось вкладывать только собственную энергию. Огородив поляну заклятием, он подышал на оберег Антти, сплетенный из фигурок лебедя, змея и медведя, и стал шептать призывные руны.

Молодые лесовики явились на его зов как из-под земли — статные и крепкие босоногие парни и девушки, одетые в тонкие рубахи, штаны и платья. Шаману сразу стало легче: от их белой кожи и мягких, как паутина, волос исходила живительная прохлада, взоры их светлых пронзительных глаз подбадривали и вдохновляли. В этих глазах мерцали блуждающие огоньки, плескались омуты, разгорались дикие порывы иных ипостасей — ведь почти все лесовики обладали оборотническим даром, — но Илья держался и не отводил взгляда, веря в их преданность.

Он взял заговоренный короткий нож, предназначенный лишь для этого ритуала, и стал нарезать хлеб на ломти, смазывать их маслом, которое быстро плавилось под нагретым лезвием. Каждому лесовику и лесовице он протягивал ломтик с мысленным воззванием — благословить людям урожай и скот, радушно принимать их в своей вотчине и наказывать лишь по делу.

— Киитос**, — поочередно откликались они, и тихие голоса сливались в тот самый загадочный шепот.

Духи охраняли лес посменно: одни уже возвращались с ночного дежурства на постоялый двор, чтобы поспать, выкупаться, попить кофе и подглядеть, как там живут люди. Другим только предстояло ступить на пост, но обряд на рассвете все проходили одновременно. Когда все съели хлеб, Илья протянул им глиняный кувшин с холодным молоком и они распили его, передавая друг другу.

Последним подношение получал сам леший — бородатый и голубоглазый Рикхард, а также его молчаливая жена Силви. Они по своей воле пропускали вперед молодежь, которую много лет воспитывали и обучали. У них был домик между гостиницей и опушкой, но в ночные дежурства он бродил по лесу рысью, а она, в подмогу мужу, летала белой совой и следила за порядком с высоты.

— Киитос, — с поклоном промолвил Рикхард и по-простому вытер с бороды следы молока.

— Киитос, — эхом отозвалась Силви, и Илья улыбнулся им с ответной благодарностью.

Перед этими духами он всегда немного терялся — их седые пряди, морщинки, выцветшие глаза и потемневшие когти подспудно напоминали о чем-то мрачном и неизбежном. Уж если хранители природы стареют и увядают, что же вообще в этом мире надежно и незыблемо? И что страшнее — то, что осталось в их бурном прошлом, или то, что еще подстерегает впереди?

Впрочем, пока Илья видел от этой пары только благо: после гибели старого домового Коди-Халтиа и отъезда прежнего шамана Антти на родину в Суоми, они остались его главными советчиками и помощниками в воспитании юных духов.

Теперь же ему предстояло объявить хранителям природы печальную весть, и завершив обряд, он жестом призвал их задержаться на поляне.

— Вчера я узнал о смерти старого Велхо, моего наставника и вашего многолетнего проводника, — заговорил Илья, и духи отозвались единым горестным вздохом. — Увы, нам не удалось больше встретиться после его отъезда, но он хотел умереть на родной земле, и его желание сбылось. Нам остается надеяться, что не только его тело, но и душа обретет покой в Туонеле, где не достанут ни завистники, ни сплетники, ни глупцы.

— Так и будет! — зычно откликнулся Рикхард, а молодежь кивнула в едином ритме.

— Так и будет, — подтвердил Илья, ощущая невольный холодок на сердце. Но раз в Солнцестояние все и так прояснится, стоит ли заранее волновать хранителей? А на Хейкки можно положиться, он не проболтается.

— И сейчас я прошу хозяев леса открыть его душе тропы в Нижний мир, чтобы ей не досаждала нежить и слуги Хийси***. А здесь, на земле, мы проводим ее с надлежащими почестями.

Нечисть благоговейно склонила головы под негромкое гортанное пение рун из уст молодого проводника. Без умысла, чисто по наитию, он стал двигаться в такт звукам, плавно, чтоб не сбивалось дыхание, и все же вольно и чувственно, соединяясь с ритмом природы и бесшумно, невидимо для людей и духов извергая тоску и страх. Хотя бы ненадолго он поверил в собственные слова и зарядил вдохновением собравшихся лесовиков. Движения сплетались в единый танец человеческой души и потусторонней энергетики, глаза лесных духов горели, волосы развевались, белая кожа покрывалась бисеринками пота. Родная земля все еще питала их, одаривала внутренним огнем, который невольно рвался наружу, а порой силуэты растворялись в воздухе, чтобы вновь воплотиться уже за спиной Ильи. Прежде во время таких танцев лесовики принимали и звериное обличье, чтобы выплеснуть чувства через боль оборота, но при Илье пока сдерживались.

Наконец они остановились и замерли в поклоне, почтив память ушедшего проводника и напутствовав нового на будущее. Шаман благодарно поклонился в ответ, и когда молодые ребята стали расходиться, подошел к Рикхарду. Тот накануне звал его позавтракать вместе, и Илья решил, что это поможет отвлечься от тяжелых мыслей. К тому же, Ян, которому сегодня не надо было в школу, напросился вместе с отцом.

— Рикко, ты ведь у нас теперь самый старший? — спросил Илья по дороге.

— Пожалуй, так, но вообще открою тебе тайну, Велхо: лесные парни и девы не стареют! Ну, то есть как, волосы у нас седеют, сила в руках и острота в глазах уже не та, но мы все равно остаемся парнями и девами, заблудшими отпрысками Тапио****. Это потому, что в нашей стихии зима всегда сменяется новой весной, потому и кровь, если переводить на ваш язык, непрерывно обновляется. Разумеется, одна из весен станет последней, но мы же никогда не узнаем заранее, какая именно!

— Да, вы молодцы, — заметил Илья, — жаль, что люди этого не умеют. А у домовых и банников так же?

— Им труднее: слишком уж все привязано к человеческому циклу, и когда дети подрастают, уже становится не по себе. Впрочем, раз ты спросил, скажу по-честному: я тоже потихоньку о смене думаю. Как ни крути, а все труднее угнаться за людским миром, да и желание уже не то. Пусть ребята дальше отдуваются: зря я, что ли, столько силы в них вколотил?

— Вот как? А преемника уже выбрал?

— Есть мысли, но пока присматриваюсь, — уклончиво ответил Рикхард. Разговор о преемничестве вновь напомнил Илье про назревающие проблемы, зато Ян с беспечным любопытством разглядывал лес, который ему со временем предстояло оберегать. Почва еще не просохла и колебалась под их резиновыми сапогами как сырое тесто, листья, успевшие скукожиться и потемнеть от жары, теперь укрывали ее прелым ковром. А Рикхард шел как по ровному гостиничному двору, ловко отодвигая колючие кусты и обходя торчащие из земли древесные обломки.

По дороге леший начал ворчать, что из-за жары скоро не на кого будет охотиться и придется искать добычу в парках или отбивать у водяных на пляже. Илья невольно улыбнулся: Рикхард чем-то напомнил ему Коскелайнена, хлопочущего над запасами муки и молока. Впрочем, колдун и не сомневался, что вожаки отлично знают, сколько душ требуется на прокорм молодых парней-нелюдей, беременных девок и ребятни, которой уже не хватало родительской энергии, — и относятся к этому вопросу с такой же спокойной деловитостью. Людей они редко убивали, а этические стороны Илью давно не трогали — в конце концов его жена и дочь питались таким же образом.

Наконец показались родные места и небольшой бревенчатый домик вроде сторожки, где обитала чета лесных хозяев. На досуге Силви плела кружева, напоминающие паутину, украшала ими окошко, стол и даже крылечко. Старый очаг, умывальник на подвесе, жалобно поскрипывающая качалка, закопченные котелки, вытесанные из дерева тарелки и кружки, вечный полумрак, — странное жилище, застывшее во временных вратах и волей-неволей вовлекающее в полудрему. Но видимо, этой бездетной паре, хлебнувшей и веселья, и грязи, и крови, именно такого и хотелось.

Хозяйка домика по-прежнему отличалась дикой лесной красотой — пышная толстая коса, безупречная осанка, обманчиво спокойные глаза цвета пламени. Она поставила на огонь сковороду и принялась жарить яичницу с травами, от которой весело брызгало раскаленное масло. Затем налила в кружки компот, поставила на стол блюдо с вяленой зайчатиной и плошку ягодного соуса.

— Ешьте на здоровье! — улыбнулась она. — Мы, лесовицы, не лучшие стряпухи, но в своей вотчине все же управляемся.

— Спасибо, Силви, — от души сказал Илья: угощение показалось очень вкусным, тем более после пробежки до леса и ритуала. Ян тоже не страдал отсутствием аппетита, как всякий подросток, и калории быстро сгорали на тренировках и прогулках на природе.

— Кстати, Ян, я за тобой вчера наблюдал, когда вы состязались с ребятами, — заметил Рикхард, — и ты все еще допускаешь одну и ту же ошибку. Никогда не смотри нечисти прямо в глаза — когда мы голодны, то начинаем высасывать вашу энергию бесконтрольно, а через взгляд это проще всего сделать.

— Так они же были сыты, — растерялся мальчик, не успев прожевать.

— Неважно, просто запомни, что так делать нельзя. Наши ребята тебя, конечно, не тронут, но ты же можешь и на враждебных нарваться! Намучаешься душу закрывать и раны потом залечивать.

— А как же Накки и Кайса?

— С ними тем более: наши женщины из кого угодно нутро вынут! — рассмеялся леший, и Силви шутливо стукнула его по плечу. — А если серьезно, Ян, то они не обидятся, зато тебе этот навык когда-нибудь, возможно, сохранит жизнь.

— А гостей об этом никто не предупреждает, — заметил Ян.

— Само собой, мы же тоже кушать хотим, — подтвердила Силви. — Кайсу мать пока кормит своей энергией, но скоро она подрастет и начнет охотиться сама. И тогда тебе придется быть осторожным, хоть ты и ее брат.

Ян нахмурился, и Илья незаметно потрепал сына по голове. К счастью, в дверь скоро сунули нос лесовята-подростки, желающие поиграть, и мальчик, вдоволь наевшись и поблагодарив вожаков, убежал с ними. Тогда Илья придвинул стул поближе, и Рикхард сказал:

— Ты ведь о чем-то спросить хотел?

— Да, ничего-то от вас не скроешь, — грустно усмехнулся колдун. — Я вчера ночью молился Великому небесному деду, и за Антти, и за то, чтобы жара хоть немного отступила. Потом отключился и не слышал, как пошел дождь, но за это время у меня случилось видение, такое живое, словно я рядом стоял. И видел молодость своей прабабки.

— Нойты? — нахмурился Рикхард.

— Ну да, но там я видел счастливое время, еще до «чистки»***** и гибели прадеда, когда она жила почти как обычная женщина. Не знал бы, что с ней станет потом, — не поверил бы, вот честно!

— Так кто мог поверить, Велхо? Жили люди, строили дома, ходили в лес, и никто не думал, что их с родной земли выгонят или перемелют в кровавую кашу. А душа жреца — она же как губка, все горести народа и духов впитывает. Вот в ее душе и воцарилась тьма.

— А если бы она оставила преемницу, могло быть иначе?

— Не берусь судить! Ты верно сказал: Нойта прежде всего была женщиной, а им потеря семьи дорого обходится. Хотя и мужику порой трудно зализать раны.

— Вот об этом и речь, — вздохнул Илья. — Знаешь, что меня пугает, Рикко? Я будто не только ведьминский дар получил, а весь ее путь повторяю! Во сне с ней разговаривал молодой лесовик — рыжий, с зелеными глазами, она называла его Ханну. И смотрел он на Кайсу… ну, глазами раздевал, просто говоря!

— Ханну? Рыжий, зеленоглазый… По правде, я такого лесовика не помню, — сказал Рикхард. — Но у нас имена и лица тоже со временем стираются, хотя такие истории, как ваша «чистка», вовек не забудешь!

— Тогда погибло много духов?

— А ты как полагал! Уж не меньше половины эта смута выкосила. А если тебе цифры нужны, то на постоялом дворе около сотни молодых ребят живет — лесные, водяные, домовые, кто в ту пору еще только родился. Ты никогда не задумывался, куда делись их отцы и матери?

Илья вздохнул горестно и сконфуженно.

— Вот то-то же, — заключил Рикхард. — Мы, потомки Тапио, бьемся со слугами Хийси, и побеждает тот, кого люди больше подкармливают. Да, все так просто и грубо! Но мы живые и питаемся чувствами и верой, а они мертвы, их стихия — тьма, запустение, черная аура. Мы куда больше заинтересованы в том, чтобы вы дольше жили, вот только их вы почему-то кормите охотнее…

Леший невесело усмехнулся, и Илья кивнул, сочтя, что возразить тут нечего.

— Вот и представь, сколько пищи тогда досталось мертвому миру. Да он обожрался и нашими, и вашими жизнями! Но и сейчас ему не на что жаловаться.

— Хочешь сказать, это вещий сон? Предстоят какие-то новые катастрофы?

— Ну, снов я не толкую, Велхо, а что до предстоящего… Мы обычно во владения мертвого мира не суемся, но людей все-таки норовим от них подальше отвести, — с чего добычу-то ему отдавать? Однако теперь люди и новые дома строят именно в таких местах, невзирая на все предостережения! И постоялые дворы, и харчевни, и лечебницы, хотя еда, сон и болезни лучше всего обнажают людскую ауру. Сами в пасть нежити идете, она и довольна. А вы потом дивитесь, что дети слабыми растут, молодые не рожают, старики с ума сходят! И в самом деле, почему?

Рикхард устало развел руками, отставил тарелку, и Силви бесшумно подошла к мужу, кладя ладони ему на плечи. «Да, все давно не слава богу, — заключил Илья, — и теперь еще эта новость про Антти! Что же я им потом скажу?»

Тут леший взглянул на него задумчиво и настороженно, но по-видимому, истолковал его озабоченность совсем иначе.

— Ты себя-то не вини, Велхо, я вообще про людей говорю. А ты молодец, мало кто так впахивает, чтобы эта зараза не распространялась!

— Да уж, впахиваю не покладая рук, — вздохнул Илья, — только сыну об этом не могу сказать, как и о том, что моя прабабка была людоедкой. Он-то еще верит в добрых волшебников, а в фильмах, которые молодежь смотрит, люди охотятся за нечистью, а не наоборот. Так смогу ли я его чему-то научить?

— Пока не лишай его детства, — вмешалась Силви. — Ты прав, что на мальца и так много свалилось. Он давеча у Рикко даже спросил, придется ли ему тоже жениться на деве-хранительнице!

— А я почему-то больше переживаю, что Кайса может влюбиться в человеческого парня, — сказал Илья и невольно улыбнулся.

— Ну понеслось! — вмешался Рикхард. — Давайте все тут примемся, как умные Эльзы, рассуждать, кто на ком когда-нибудь женится, словно более важных дел нет. А старика забыли достойно помянуть?

Леший достал фляжку из потемневшей бронзы и добавил из нее несколько капель в стаканы.

— Тебе чуток не повредит, Велхо, — пояснил он, и все трое пригубили напиток. — Пусть его душа в Нижнем мире успокоится! Толковый он был мужик. Может, в земной жизни и пробивался окольными путями, как и прочие колдуны, но туда у всех путь прямой…

Илья кивнул и осушил стакан, решив потом вернуться в гостиницу и немного передохнуть. «Толковый» — так духи обычно называли уважаемых колдунов и очень редко — людей без магического дара, но с какими-то особыми качествами, вроде Коскелайнена. О том, какого мнения они были о «бестолковых» и как именовали их за глаза, Илья предпочитал не думать.

*Рождественский дед в поздних финских традициях

**Спасибо (фин.)

***Дух леса, призрак-великан, хозяин мрачного царства Хийтола в карело-финской мифологии

****Верховное лесное божество в карело-финской мифологии, антипод Хийси

*****Речь о репрессиях в отношении ингерманландских финнов в XX веке, результатом которых стало почти полное уничтожение народа