— Да засыпай ты уже по-настоящему! — проворчал Ян, пытаясь укутать смеющуюся Кайсу тонким одеяльцем. Но неугомонная малышка не хотела прекращать игру, в которой они с братом прикрывали друг другу глаза ладошками и притворялись спящими.

— Папа, можно мне на нее сонное заклятие наложить? — спросил мальчик у вошедшего Ильи, который с удовольствием наблюдал за их вечерним ритуалом.

— Я же тебе говорил: мы его используем только в крайнем случае, — возразил отец. — Иди к себе и немного поиграй, а Кайса сама скоро уснет. Мне еще надо с Хейкки поговорить, так что не дожидайся.

— Про этого жлоба, наверное? Да что про него говорить! — удивился мальчик. — Ну ладно, пап: про представителя интеллектуального большинства!

— Ян, мне не нравится, когда ты так называешь людей, тем более незнакомых, — строго заметил Илья. — Во-первых, это грубо, во-вторых, никого не стоит недооценивать. Не воображай, что ты уже способен любому в голову залезть.

— Папа, ну кончай душнить! Будто у тебя про него другое мнение, — улыбнулся Ян. — Странно, что тетя Лариса с ним связалась. Дядя Олег, конечно, тоже был с закидонами, но как-то потоньше, что ли…

— Он был моим другом, — вздохнул Илья. — Но что поделаешь, Ян, его уже не вернешь, и я понимаю, что Ларисе хотелось заново устроить личную жизнь. А первое впечатление часто бывает ошибочным.

— И то правда, — сказал Хейкки, заглянув в комнатку. Он погладил по голове Кайсу, у которой уже слипались глазки, и пожелал детям спокойного сна. Сам Илья бережно поцеловал девочку в лоб и тихо сказал:

— Спокойной ночи, милая. Мама скоро к тебе придет.

Ян ушел в комнату, где они жили с отцом — занимались уроками, на досуге играли в компьютерные игры или смотрели какое-нибудь мужское кино. Накки же спала в комнатке дочери, и время от времени они с Ильей устраивали супружеские «свидания», которые лишь подогревали азарт своей спонтанностью.

Илья вернулся в гостиную, где Хейкки и Сату пили оставленное для них теплое молоко с печеньем, заодно угощая сына. Мальчик тоже начинал клевать носом, и Сату сказала:

— Ты уж не обессудь, Велхо*, пора и его укладывать! Я пойду, а Хей пусть тоже у вас не засиживается.

Она шутливо погрозила мужу пальцем, поклонилась Илье, обменялась лукавой улыбкой с Накки. Та отправилась к очагу, варить кофе, а Илья сказал Хейкки:

— Спасибо вам, ребята, за стол и за атмосферу, конечно! Похоже, нового гостя удалось удивить.

— Да не за что, Велхо, мы и сами наелись! — заверил Хейкки. — Мужичок-то такой себе, а энергия у него жирная, ничего не скажешь! Но нам-то вкусно, а вот каково жене с детьми приходится — другой вопрос.

— Вот-вот, мне и показалось, что они какие-то пришибленные, хуже, чем сразу после смерти Олега, — сказал Илья. — И что это за пердимонокли с институтом? Я же помню, как Милка мечтала дизайнером стать! А этот гусь какую-то чушь несет про кухню и уборщиц. Да и вся эта история с ремонтом странная. Хотя, может, у меня профдеформация, Хей, — только заговорю с человеком и уже пытаюсь понять, где он мне наврал…

— Ну что же, теперь поймешь, как мы всегда рядом с вами живем! — отозвался Хейкки шутливо. Однако Илья еще за ужином заметил, что верный товарищ чем-то подавлен, и это совсем не относилось к новому гостю. Накки, поставив кофе на стол, села рядом и тоже испытующе посмотрела на парня.

— Хейкки, я же вижу, ты еще что-то собирался сказать. Так чего тянешь? Что у нас в доме творится?

— Не у нас, Велхо, хотя это как посмотреть… — произнес Хейкки. — Словом, сегодня пришло письмо из Суоми, от какого-то незнакомца. Ты знаешь, что я все послания тебе отдаю, но в этот раз не удержался и заглянул. Уж не суди строго…

— Да ладно, от домовых и так ничего не скроешь, — ободряюще улыбнулся Илья. — Что за послание-то?

Хейкки немного помолчал, затем пристально взглянул на Илью и ответил:

— Старый Антти скончался. Я пока никому больше не говорил, даже Сату, — тебе стоило первым узнать.

— Вот как? — сказал Илья, почувствовав, как холод продрал вдоль позвоночника, будто позади снова возвышался Северный старец. — Ну а к чему такая таинственность? Все должны узнать — он по-прежнему вам не чужой, и потом, этого стоило ожидать. В конце концов Антти прожил интересную и долгую жизнь, хотя для колдуна его годы совсем не предел.

— То-то и оно, — кивнул Хейкки, — но речь не только о годах. Перед смертью у него была тяжелая агония, хотя такое у прирожденных колдунов тоже не редкость. Но кроме того, еще раньше у Антти помутился рассудок, а это уже совсем дурная примета, Велхо!

Накки незаметно коснулась руки мужа под столом. Усилием воли Илья сохранил бесстрастное выражение лица и спросил:

— И что именно она может означать?

— Обычно так умирают колдуны, не оставившие преемников. Я не утверждаю, что дело именно в этом: высшие силы могли рассердиться на самого Антти — ты ведь не все знаешь о его молодости, да и я этого не видел, мы потом пересеклись. Но может статься и так, что они не приняли тебя и Яна как его учеников, и тогда нам всем придется тяжко…

Вдруг Илья, как в юности перед экзаменами, почувствовал тягучие спазмы в животе и тошноту. Накки поспешно налила теплой воды, развела в ней какую-то пахучую смесь и подала ему. Он выпил залпом и произнес:

— А что же я сделал не так?

— Да разве в тебе дело? — возразил Хейкки. — Если хочешь знать, я бы нам лучшего проводника, чем ты, и не желал! Но это не мы решаем, Велхо, а у высших сил свой расчет.

Домовой умолк, а Накки уверенно положила руку Илье на плечо, и от ее тепла дурнота стала понемногу отступать. Она постоянно была рядом — водяная дева, древний и сильный дух, полюбивший человеческого мужчину с короткой жизнью, тяжкими воспоминаниями и ребенком от былой разрушительной и потерянной страсти. Прежде возлюбленная, теперь жена и преданный друг, готовый принять все его слабости и страхи. Но сейчас Илья почуял ее собственную тревогу и вконец растерялся, словно из-под него выбили почву.

«А ну прекрати! — мысленно напомнил он себе. — Ты муж, отец, а проводник или нет — это уж дело десятое. Пока ты жив и с ясной головой — обязан заботиться о ее спокойствии больше, чем о своем».

Накки заговорила, глядя куда-то мимо и продолжая держаться за плечо мужа:

— А я думаю, Илкка, что дело определенно не в тебе, да и не в старике. Просто нижний мир неотвратимо наступает, и с таким раскладом проводники вскоре станут не нужны.

— Час от часу не легче, милая! Прямо предвестие Апокалипсиса какое-то, — невесело усмехнулся Илья.

— Неважно, как это называется: я верю в то, что говорит мне вода. Запах у нее изменился, тепло ушло, солнце обжигает, но не греет. И рыба дохнет, несмотря на все воззвания. Нам с каждым годом все труднее держать границы между живым и мертвым миром, а люди их постоянно размывают — осушают водоемы, затевают постройки на зыбких местах, промышляют грязной охотой и рыбалкой, травят воду и не проявляют никакой благодарности. И все это играет Нижнему миру на руку! Ему не навредит то, что леса зачахнут, а озера превратятся в мутные высыхающие лужи. А мы не уцелеем, нам живая энергия нужна, и если границы совсем падут — ты нам уже не поможешь, как и мы людям. И недавний мороз покажется легкой забавой.

— Лесные ребята о том же говорят, Велхо, — вмешался Хейкки, — да и я на людей в гостинице смотрю, вижу, как они от этого зноя слабеют. Этак рукой подать до новых эпидемий! А там, где людям плохо, и домовые страдают.

— И что с вами будет, если Нижний мир победит? В перспективе, разумеется…

— В перспективе мы какое-то время продержимся здесь, а вот наши дети быстро привыкнут относиться к людям только как к еде. И потом начнут дичать и гибнуть, как уже было однажды. Нас и так осталось очень мало, и домовым зачастую уже негде жить. А потом и духов природы вконец выдавят с их вотчины.

— У меня еще есть шанс доказать высшим силам свою пригодность? — спросил Илья.

— Да кто же теперь знает! Может быть, и то зимнее заклятье оказалось таким мощным, потому что преемственность еще не окрепла и мироздание вам не вполне доверяло. Я тебе советую с лешим потолковать: мы слишком молодые, а он всякое успел повидать — может, что-то и подскажет.

Нелюдь тревожно постучал когтями по столешнице и Илья задумался. Если нависшая угроза касалась только его и сына, если мироздание признало их негодными колдунами, — их могла ожидать та же участь, что у Антти, а то и похлеще, как у прабабки Ильи, чье имя теперь носила его младшая дочь. При мысли, что в нем, помимо ведьминской крови и дара, могут бродить и частички ее неупокоенной души, Илью невольно передернуло.

А если это касается и всех духов-хранителей, от старых до малых? Тогда и город долго не простоит, людской мир хрупок, и без их поддержки первый же сильный шторм не оставит от него камня на камне.

— А что с Луми стало? — вдруг спросил Илья.

— По словам посланника, она пропала, — констатировал домовой. — Что поделаешь, фамильяры могут сами определять свою судьбу. Выходит, не нужен ей другой хозяин…

Тут Хейкки все же неуверенно улыбнулся и добавил:

— Послушай, Велхо, до Солнцестояния мы все равно ничего не узнаем наверняка. Там проведем обряд твоего преемничества и поймем, дали высшие силы добро или нет. А пока что толку гадать? Зря я, наверное, так разоткровенничался, но ты тоже пойми — жаль старика, он же был первым сильным колдуном, которого я знал.

— Для меня он тоже был таким, — напомнил Илья, — и черта с два бы я тогда справился без его советов. А теперь даже упокоить его не могу, отблагодарить надлежащим образом!

Он поднялся и несильно, но со злостью стукнул кулаком по изразцовой печке. Накки и домовой безмолвно ожидали, пока гнев схлынет и сменится природным хладнокровием, много раз спасавшим Илью и тех, кто был рядом. Но он успокоился почти сразу, поцеловал жену в лоб и пожал Хейкки руку.

— Так или иначе, ребята, это наша общая потеря и ее надо пережить. Вы идите спать, а я еще помолюсь — и за старика, и за нас.

— Спокойной тебе ночи, Велхо, — ответил Хейкки. — Надеюсь, что Укко** тебя услышит, а мы всегда будем стоять рядом.

— Спокойной ночи, Илкка, — тихо промолвила Накки. — Ты придешь еще к Кайсе до утра?

— Конечно, милая, — заверил Илья и наконец смог улыбнуться.

Попрощавшись с ними, он позвал свою верную Кави и пешком добрался вдоль шоссе до притихшего ночного леса. Собака следовала за ним шаг в шаг. Конечно, местные духи и сейчас были на посту, но молодой шаман не намеревался их отвлекать. Он пришел к огороженному магическим барьером уголку леса, где прежние проводники возвели бревенчатое капище, — простым людям оно виделось то разросшимся дубом, то оврагом, то заброшенной хижиной.

Внутри Илья зажег свечи на сложенном из дерева и гранита алтаре, который был увенчан черепом медведя. Каждый день духи приносили к этому алтарю венки из березовых листьев, а весной — букетики ландышей. Но главной достопримечательностью святилища был, конечно, идол самого Укко, верховного финского бога, творца низших духов и покровителя земного мира.

Его лик, вырезанный неизвестной Илье рукой, был окаймлен косматой бородой, густые брови хмурились над прищуренными глазами. Плащ, испещренный рунами, спускался до самых ног идола, а на постаменте лежал бронзовый амулет в виде молота. В беспокойном мерцании свечей лик казался то гневным, то задумчивым, то утомленным.

— Великий Небесный дед, — тихо произнес Илья, склоняясь и перебирая колокольчики амулета, — пошли на землю дождь, одари прохладой, порази своей молнией пришельцев из Туонелы. Благослови людям урожай, отгони от них недуги, прости тех, кто оторвался от корней, а если я чего-то не знаю — наставь на истинный путь…

Постепенно транс стал накрывать его, грани между рассудком проводника и разлитыми в воздухе флюидами мироздания истончились. Казалось, что пламя от свечей перекидывается на его одежду, волосы, кожу, но почему-то совсем не больно, а только необычайно тепло. Кави терпеливо сидела у ног Ильи, готовая поделиться собственной силой или вернуть его в сознание прежде, чем эта близость станет опасной.

Теперь вместо святилища и леса вокруг простирался густой туман, затем он стал рассеиваться и Илья увидел ингерманландскую деревню — бревенчатые дома на берегу, мельничное колесо в реке, густая трава, в которой прячутся лютики и иван-чай. Место он не мог распознать: вероятно, там давно были пустыри или столь же безжизненные городские застройки. Но сейчас по этой земле ездили скрипучие телеги, в саунах разгорались угли, хлеб поспевал в печи, рыбаки вытаскивали сети с салакой, а из лесу неспешно выходили женщины и ребятня с корзинами, полными ягод. Одни селяне слушали воскресную речь пастора в кирхе, но были и другие, кто поклонялся священному дереву, будто расколотому надвое громовым ударом.

И за окном одной избы Илья отчетливо видел молодую женщину в белой рубахе и коричневом сарафане, с льняными волосами, заколотыми сверху. Она стояла на коленях и нараспев проговаривала почти такие же воззвания.

Покуда деревенская ведьма Кайса толковала соседкам сны, снимала сглаз с детей, принимала роды или провожала умерших, в избе хлопотали духи, знавшие ее с ранней юности. Понимали, что Нойта*** не просто так колдует, а какую-никакую денежку приносит в дом: ведь двух дочерей надо и накормить, и приодеть. Нет, муж ее, Рейно, на жизнь не жаловался — гончарную мастерскую успел построить, и деньги в доме водились, но не такова была их Нойта, чтобы за мужем прятаться. А он и не возражал: воистину сама Рауни**** их союз благословила.

Поэтому старый домовой следил за порядком в избе, а банная дева парила всю семью и потом с умилением наблюдала, как Нойта одевает и расчесывает своих девчонок — тихую Айну, что пошла в мать синими глазами и неулыбчивостью, и бойкую кудрявую Роху, похожую на отца.

Конечно, люди за глаза шептались и злословили о Нойте, хотя она ни разу не бралась за порчи, привороты и другие подлые дела. Просто боялись ее пронзительных глаз, чувствовали, что ведьма уже знала и любила вкус человечьей крови. Но доказательств тому не было, зато были толковые дела и крепкая семья всем на зависть.

Наконец ведьма умолкла, почуяв, что близится вечер и пора встречать домашних. Ужин супругу она приготовила сама, предвкушая, как он поцелует ее на пороге, затем стащит рубаху со следами глины и пота, ополоснется студеной водой и переоденется в чистое. И девчонки прибегут из леса с полной корзинкой грибов — Кайса отпускала их, зная, что местные духи всегда приглядят, отгонят и диких зверей, и голодную нежить. Они были ей верными друзьями с тех пор, как она только ступила на шаманский путь.

Особенно молодой лесовик Ханну, которого Кайса знала еще с Дня Кекри*****, празднества, учиненного нечистью в том селе, где она встретилась с Рейно. Статный, золотоволосый, красавец хоть куда, и все лесные и водяные девки строили ему глазки. Но в последнее время Ханну предпочитал не веселье, а тихие вечера поближе к дому Нойты, — играл с детьми, рассказывал колдунье лесные новости, помогал ей в ритуалах.

И сегодня он проводил детей от опушки, принес с собой запах шишек, легкого дымка, мха и прелой листвы. Потрепал девочек по макушкам, поклонился ведьме и добродушно протянул Рейно свою грубую когтистую руку. Отец семейства принимал Ханну без вражды, но прохладно, считая, что нечистый дух обязан заручиться приглашением всех домочадцев, прежде чем переступить порог. Однако никогда не возражал Кайсе на этот счет, зная, что духи и так заботятся о его семье сверх назначенного.

Кайса звала Ханну за стол, но он всегда отказывался, не желая беспокоить хозяина. Тогда колдунья выносила ему во двор кружку кофе и ломоть свежего хлеба с маслом — традиционное подношение для лесных духов, чтобы они благословили урожай и семейное благоденствие. И сейчас, накормив мужа и детей, она села рядом с духом на скамью, подождала, пока он поест, и спросила:

— Ханну, мне кажется или ты в последнее время стал меняться? Не постарел, конечно, но как-то стремительно возмужал! Понятно, что я уже не та девчонка, но ты-то с чего вдруг?

— Да у нас не принято в зеркало глядеться и годы подсчитывать, Нойта, мы не городские барышни, — отозвался Ханну шутливо, но от ее взора не ускользнула набежавшая на его лицо тень.

— И все-таки скажи: тебя что-то гнетет? — строго спросила ведьма и коснулась его плеча. Молодой нелюдь помолчал, затем осторожно промолвил:

— Верно, Нойта, в лесу тревожно... Не могу предсказать ничего точного, но чую, что вскорости придут по ваши души и по наши головы, — прости уж за правду, но ты сама пожелала!

— И молодец, что признался! — строго возразила Кайса. — Надеюсь, с богами еще можно договориться?

— А я не о богах тебе толкую, Нойта, — заметил Ханну, — твои сородичи порой куда более непредсказуемы и опасны, и похоже, на этот раз задумали что-то непоправимое.

— Неужели вы не сумеете отстоять лес?

— Попытаемся, но я не столько за нас, сколько за тебя боюсь, да за твоих детенышей. Больно уж вам срок короткий отмерен, а люди норовят и эти крохи друг другу отравить.

— И что же делать? Снова бежать в другие края?

— Я бы тебя не осудил, хотя мне-то деваться некуда, — сказал Ханну. — Но ты не только проводница, а прежде всего женщина, тебе надо о семье думать. Решай сама, Нойта, только хотя бы мысленно не оставляй нас.

— Да почему я вообще должна кому-то оставлять свою землю? — возмутилась Кайса. — Меня в детстве лишили семьи и дома, потом пришлось бежать от семьи Рейно, а теперь все сначала? Нет, Ханну, мои дети так жить не будут! Я ведь теперь не прежняя, могу постоять и за себя, и за них, поэтому богам или сородичам придется не на шутку со мной побороться.

… Открыв глаза, Илья осознал, что все еще находился в капище, свечки горели тихим и ясным светом, но воздух будто прочистился. Он осторожно выглянул наружу и увидел, что трава в лесу мокрая, а кочки посреди огромных луж похожи на затерянные островки. Выходит, за время транса он ухитрился проспать выстраданный дождь! Но стоило ли об этом сожалеть, если Укко прислушался к воззванию и дал своему жрецу немного отдыха? И быть может, прочие их страхи тоже не оправдаются. Вот только увиденный сон, такой неумолимо яркий и отчетливый, никак не желал уходить из памяти.

* Колдун (фин.), в данном случае - почтительное обращение духа к жрецу-проводнику

**Верховный бог-громовержец в карело-финской мифологии

***Ведьма (фин.), почтительное обращение духа к жрице

****Богиня плодородия в карело-финской мифологии, супруга Укко

*****Праздник перехода от осени к зиме у карело-финнов