Большой автомобиль ехал по проселочной дороге, еле держась в рамках допустимой скорости. Но водитель боялся не столько штрафов, сколько плохого грунта, вдобавок ему передалась нервозность сидящего позади Всеволода Баруздина. В машине уместилось еще трое приспешников бывшего жреца Мары — он не питал к ним привязанности, но все они когда-то спасали его жизнь и оказывали прочие ценные услуги. Поэтому Баруздин счел, что бросить их как-то не по-людски, а может быть, и не хотел расставаться с привычкой повелевать.

О том, что причина кроется в банальном страхе одиночества, он предпочитал не думать и ругал себя, что не уехал еще вчера, напрасно потратил время на попытки отсидеться в потустороннем мире. Нигде больше его не желали приютить, и недавний могущественный жрец мог разве что толковать сны деревенским старухам и снимать сглаз с их внуков. А еще — жить в вечном страхе, что молодой колдун, достойный наследник Нойты, явится по его душу.

Поэтому оставалось только бегство, подальше от проклятого серого города, окруженного умирающими лесами и высыхающим заливом. Его духи, чуя приближающийся закат своей эпохи, теперь могли не на шутку разгуляться.

Помимо воли Баруздин задремал под мерный дорожный гул, но вскоре проснулся от громких голосов, неясной тревоги и холода. Приспешники ругались с водителем, который ничего не мог объяснить, плел что-то про скользкую дорогу и летние шины. Баруздин хотел прикрикнуть на них, но случайно коснувшись оконного стекла, оторопел — оно стало холодным как лед, и сквозь иней он еле видел дорогу.

— Что еще за чертовщина? — спросил он, нахмурившись.

— Машину крутануло, Всеволод Максимович, — принялся объяснять водитель, — сам не понимаю, в чем дело, но на дороге конкретная гололедица, хоть и лето на дворе! Да и вокруг какой-то абзац творится! Поглядите: вон изморозь на капоте, и двигатель вот-вот заглохнет…

— Вылезайте, — коротко скомандовал Баруздин, а когда подчиненные замешкались, повысил голос. Но тут же заболело горло, и он решил впредь поберечь силы.

— А ваши вещи? — робко спросил водитель.

— К черту! Возьмите только ружья и не путайтесь под ногами! Дайте спокойно разобраться, — сказал Баруздин, захлопнул за собой дверцу… и замер: вокруг раскинулась снежная пустошь с силуэтами деревьев на горизонте, а вместо пасмурного летнего небосклона — зловещий пурпурный закат, переходящий в кровавый багрянец. Это не мог быть мимолетный катаклизм, когда снег выпадает в теплое время года: он явно лежал давно, прикрывая землю прочной белой броней. И это было очень знакомо, как и обманчивая легкость снежинок, подхваченных легким ветерком, и бескрайняя тишина, похожая на спокойное море, и еле уловимый хвойный запах.

Баруздин уже не слушал, что там спрашивали, просили и кричали подчиненные, не думал, что может куда-то не успеть. Первобытный страх, странно перемешанный с умиротворением, отрезал от будничной суеты, жрец и дикая природа остались вдвоем, как и полагалось испокон веков. И зачем к чему-то стремиться, когда его прирожденная доля и так безмерно сложна и почетна?

Однако ветер вдруг резко подул, хлестнув по лицу колким снегом, горизонт заволокло серым туманом, а за спиной послышался зловещий шорох. Колдун понял, что природа не примет его запоздалого осознания, не заступится перед призраками прошлого и чудовищами настоящего. В самом деле, в его-то годы поздно отступать…

Но едва успев об этом подумать, Баруздин посмотрел на свои руки, успевшие покраснеть от нежданного холода. Они стали молодыми — складки разгладились, пигментные пятна сошли, выпуклые вены попрятались, а татуировка, нанесенная лет тридцать назад, бесследно исчезла. Колдун отчаянно тряхнул головой, стараясь скинуть морок, и до него донеслись окрики подчиненных. Те, похоже, не заметили в начальнике никаких изменений.

— Всеволод Максимович! Куда нам идти? Навигаторы не работают, связи нет… — отчаянно заговорил один, но на полуслове умолк. На дорогу неожиданно выскочил огромный белый волк с горящими золотым пламенем глазами, которые на миг ослепили людей. Один из них схватился за ружье, но то вдруг оказалось разряжено. И прежде чем мужчина успел что-то подумать, волк с размаху впечатал его в обледенелый асфальт, навалился сверху и загрыз. Другой поскользнулся на льду, упал и не смог подняться — корчился и кричал от боли, отчаянно махал рукой Баруздину. Но тот стоял неподвижно и словно издалека наблюдал, как волк вцепился зубами в затылок и шею мужчины, как тот заорал от невыносимой боли, как хрустнули его кости и противно затрещала отрываемая плоть…

Водитель, отчаянно дергая дверную ручку и, похоже, забыв про Баруздина, наконец влез в машину и попытался ее завести. Однако не успел — сзади к автомобилю подкрался косматый бурый медведь, еще крупнее волка, и одним махом вырвал дверцу. Даже не успев крикнуть, водитель оказался смят его могучими лапами, голова повисла на сломанной, как стебелек, шее.

Но особенно не повезло помощнику, который надеялся спрятаться под машиной благодаря небольшому росту и щуплому сложению. Груда металла под тяжестью медвежьей туши превратила его в кровавое месиво, растекшееся по льду, и зверь-богатырь неторопливо направился к Баруздину, оставляя за собой красные следы лап. Он всмотрелся в завороженного колдуна, дыхнул ему в лицо тяжелым мясным смрадом, и безмолвная речь донеслась до ума Баруздина:

«Это тебе за Яри!»

Но его сознание странно менялось вместе с телом, и он уже не мог припомнить, откуда знал это имя. И на четыре обезображенных трупа взирал как на безликие кадры из криминальной хроники, и чудовищные звери пробуждали не ужас, а скорее священный трепет перед изголодавшейся за зиму природой. Он только недоумевал, почему оказался здесь совершенно один, когда недавно рядом шли товарищи и любимая девушка.

И вдруг Всеволод услышал позади знакомый голос, рассыпавшийся звонким эхом по белой равнине:

— Сева! Ты опять отстал! Ну сколько тебя можно ждать? Будешь считать ворон — проворонишь все на свете!

Так говорил только один знакомый ему человек во всем мире… Всеволод обернулся и увидел девушку, которая шутливо улыбалась и махала ему рукой. Но вместо теплого лыжного костюма на ней была длинная льняная рубаха, темные волосы беспорядочно свалялись, а снежинки в них походили на белые цветы — только не венчальные, а скорбные. И глаза из насыщенно-зеленых превратились в почти прозрачные, словно илистая вода.

— Анна? — прошептал Всеволод, поморщившись от боли в горле.

Девушка странно рассмеялась, протянула ему руку, но едва он шагнул ей навстречу — растворилась в зимней стуже без следа. И растерянный заблудившийся юноша понял, что ей грозит смертельная опасность, хоть и не знал еще колдовства и покровительства богов. Он отчаянно крикнул, не щадя связок:

— Где ты, Анна? Отзовись! Вернись, туда нельзя!

В ответ он услышал лишь отголоски девичьего смеха и снежный скрип под чьими-то тяжелыми шагами. Неожиданно повалили стеной белые хлопья, за которыми Всеволод уже ничего не мог разглядеть. А когда снегопад прекратился так же резко, как и начался, — невдалеке от него стоял совсем другой человек.

Это был мужчина, по виду лет тридцати с лишним, высокий, со светлыми волосами под кожаной повязкой и легкой щетиной. Несмотря на зиму, он был одет в тонкие штаны и рубашку, распахнутую на крепкой безволосой груди. На шее висел черный шнурок с амулетом в виде звериного клыка, к поясу крепился большой охотничий нож. А ярко-синие глаза смотрели бесстрастно и в то же время — дико и злобно, как у голодного хищника. Волк и медведь, вымазанные человечьей кровью, полулежали рядом с ним, но явно были начеку, ожидали безмолвного приказа.

— Помогите… — прошептал Всеволод, сам не зная, к кому взывал. Однако его будто сковал сонный паралич, и он не мог ступить ни шагу, как и не мог отвести взгляда от незнакомца. Тот подошел ближе, широко улыбнулся, показав крупные белые зубы, и промолвил что-то уже совсем непонятное:

— Ты так и не испытал меня, Всеволод…

Затем мужчина поднял ладони к лицу Баруздина и подышал на них. Ледяной ветер ударил так, что стало больно в легких, Всеволод потерял равновесие, упал на спину, а наверху распростерлось бескрайнее перламутровое небо. Он успел еще раз подумать об Анне, а потом стало темно и он только услышал шепот, уносимый порывами ветра:

— Зубы человека куда сильнее, чем принято думать! Зубы колдуна-двоедушника — тем более…

А юношеская душа уже стремительно неслась к незапечатанным разрывам в мироздании, наблюдая свысока, как три фигуры — человеческая, волчья и медвежья, — пускаются в молитвенный танец среди изувеченных трупов и покрасневшего от крови снега. И затем мерзлая земля раскрывает вечно ненасытную пасть, и поглощает все тела вместе с их историей и воспоминаниями…

Илья напоследок взглянул на безвестные лесные могилы, пока духи плескались в колдовском озере, смывая пролитую кровь. Наконец Юха и Аарто вылезли из воды и вернулись в антропоморфный вид. Он пожал им руки и устало улыбнулся, заметив, что парни изменились от пребывания в междумирье — будто одичали и стали старше, а у Юхи глаза так и остались желтыми, в то время как раньше были такими лишь в волчьем обличье.

— Теперь ты спокоен? — спросил колдуна Аарто.

— Пока да, — кивнул Илья, — во всяком случае его заклятье больше надо мной не властно. И впредь я буду крайне осторожно общаться с незнакомыми колдунами. Тогда, каюсь, праздник расслабил, а ведь кому нужны все эти многолюдные пиршества? Уж точно не нашей вотчине!

— А с постоялым двором что станешь делать?

— Пока не решил, посоветуюсь с ребятами из Патруля. Возможно, устроим здесь что-то вроде убежища для пострадавших: они нуждаются в таких укромных местах.

— Мы только рады помочь! — заверил Аарто, натягивая рубаху и штаны. — Да и нам самим будет спокойнее под их покровительством, что ни говори…

Юха до сих пор стоял обнаженный и молчал. Наконец он снова протянул Илье руку и сказал:

— Спасибо тебе за все, Велхо, особенно за то, что ты от меня не отвернулся за непослушание! И прости, что вовремя тебе не доверился…

— Не стоит к этому возвращаться, — мягко ответил Илья. — Я сам во многом был виноват, и перед вами, и перед семьей, и мы рассчитались сполна. Кроме того, я всегда понимал разницу между покорностью и верностью.

— Я желаю тебе сил и долголетия, Велхо, — произнес Юха и поклонился. — И пусть постоялый двор под твоей властью будет спокоен, кто бы там ни останавливался.

— А с чего вдруг такие речи? — удивился Илья. — Ты что же, решил нас покинуть?

— Пока не знаю… Ты только не подумай, что это очередная блажь, на этот раз все серьезно! Мы с Фиалкой хотим узнать, как наша дочь чувствует себя в Нави, и Хозяйка болот обещала в этом помочь. Она посетит Нижний мир и все нам расскажет, а там будет видно — если дочери в нем спокойно, то мы ее отпустим, а если плохо и страшно, то уйдем к ней. На сей раз уже, как ты понимаешь, без возврата… Пойми верно: мне не будет покоя, если я этого не узнаю, — ведь она приняла на себя мое проклятие.

Илья невольно растерялся, и Юха с грустной улыбкой добавил:

— А ты как думал? Что я поверю россказням индейца, будто Мара просто так отняла дочь? Нет, Велхо, нечистая сила дает столько же, сколько отбирает, — мне ли этого не знать!

Колдун не знал, что ответить юноше, который даже не успел побыть отцом, а уже рассудил так сурово и рационально. Да, порой лучшее, что можно сделать для любимого — это отпустить, и Илья уже проходил через эту тяжелую истину. Но если бы речь шла о Яне? Конечно, он бы тоже сделал все, что мог, а духи-хранители могут побольше, но в чувствах к родным и близким так же уязвимы, как люди…

— Что же, вы в своем праве, ребята, — наконец промолвил он, — а на Хозяйку можно положиться, в таких делах она не обманет. Но ей-богу, я даже не знаю, что и пожелать вам! Разве что сил, тем более вы их и так порядком растеряли…

— Это как же, Ю? — тихо спросил Аарто. — Если ты уйдешь, кого же я буду подкалывать? А без твоей Фиалки и ее шуток мы и вовсе зачахнем!

— Спасибо, дружище, — отозвался Юха, обнял товарища и хлопнул по спине. — Мне и самому страшно, но когда-нибудь ты меня поймешь…

— Может, и не надо, раз это так больно, — вздохнул Аарто. — Пусть Тапио вас хранит, а я все-таки надеюсь, что вы вернетесь. И ваш домик мы будем беречь, держать в чистоте и порядке!

— И себя берегите, — заметил Юха. — Скажи Хею, чтобы поправлялся скорее, а ты, Велхо, обними за меня детей!

Он еще раз поклонился проводнику, улыбнулся другу и быстро пошел в глубокую темную чащу, которая вела к болотному царству. Прямо на ходу Юха перекинулся, впервые не обратив внимания на боль, и дальше уже несся на четырех лапах, под которыми стелился мягкий ковер из умирающих листьев, пахнущий дождем и грибами. Лето осталось где-то далеко: впереди была долгая северная ночь, с туманами и небесными слезами. Но страх понемногу оставлял лесовика, так как он все сильнее чуял родной запах.

И она дожидалась его там, где земная стихия уже сливалась с водной, а лесным духам порой приходилось драться за добычу с болотниками. Но их это уже не касалось. Линда крепко обхватила волчью шею, прижалась к морде щекой, нашептывая какие-то ласковые напутствия, а затем взобралась ему на спину. И волк понес ее к болотным чертогам, шлепая лапами по размокшей земле, вдыхая промозглый воздух и отряхивая серебристую шубу, которая мерцала под далекими звездами.

Ближе к ночи, когда Силви уже отправилась в лес на дежурство, Илья сидел в избушке лешего, курил и потягивал горькую настойку. Хозяин пристально глядел на колдуна своими голубыми глазами, которые за последнее время изрядно утратили молодой задор. И наконец произнес:

— Что же тебя удивляет, Велхо?

— Наверное, их отчаянность, — признался Илья. — Конечно, потеря ребенка — страшное горе, но если смотреть на голые факты, мало кто из-за этого сводит счеты с жизнью. Чаще все-таки болеют, выздоравливают и еще находят силы рожать и воспитывать других детей…

— Так если бы все зависело от нас! — горестно усмехнулся Рикхард. — А старый Антти не говорил тебе, что у лесовиков уже свыше века не рождается больше одного ребенка? Причем это касается и мужчин, и женщин, — и семя слабеет, и почва иссыхает, как и в нашей стихии. У домовых и банников дела чуть лучше обстоят, но надолго ли? А ребята вдобавок побывали в полумертвом мире, который сжирает силы, так что им светит быть в лучшем случае наставниками. Не знаю, как в других краях, а наше племя вырождается, Велхо, — не так стремительно, как ингерманландский народ, но верно, и в чем-то этот паршивый колдун добился своего.

— И как же им помочь, если они вернутся? — вздохнул Илья. — Ты понимаешь: у меня самого двое детей, и не мне учить их, как пережить такую потерю.

— Намекаешь, что я их могу научить? Или просто хочешь знать нашу с Силви историю? — прищурился леший. Затем, тряхнув седой гривой и спрятав в карманы дрожащие руки, он отвернулся к окошку и заговорил:

— В молодости мы очень сильно провинились перед мирозданием, и нас поставили перед выбором — либо остаемся вместе, но без потомства, либо кто-то один уйдет в междумирье, а другой сможет прожить полноценную жизнь. В то время лесные духи были покрепче, и несколько девиц я еще вполне бы оплодотворил. Но понял, что не могу без Силви, — тут Рикхард обернулся с прежней улыбкой, в которой блеснула искра нежности, — и ни секунды не пожалел, хотя энергии она из меня попила будьте-нате!

— А она не жалела? — невольно улыбнулся Илья в ответ.

— Ей-то чего жалеть? Кто бы еще терпел ее, такую язву, да еще хозяйкой леса сделал! А если серьезно, то всякое бывало — и много обидных слов, и выходок, которыми я не горжусь, Велхо. Но у кого их нет за спиной? А мы все еще вместе, и постель у нас до сих пор теплая! Словом, мне есть что сказать ребятам, но не ручаюсь, что они сейчас готовы услышать: молодость и боль, увы, заглушает все доводы…

— Да, — произнес Илья и залпом допил оставшуюся настойку. — Баруздин и впрямь ударил под дых, по самому больному… А что же будет с остальными парнями после междумирья?

— Ну, у Хейкки наследник уже есть, а Аарто крепкий, и при милости Тапио, вероятно, еще сможет стать отцом. А вот Яри…

— А что Яри? С ним-то как раз все однозначно, — удивился Илья.

— А не скажи! — усмехнулся Рикхард. — Одна из молоденьких водяниц успела от него понести. Только Миле не следует знать: судя по срокам, это произошло, когда они уже были близки. Мы-то с тобой понимаем, что нашим девкам в горячую пору отказать трудно, а она не поймет. Пусть лучше помнит о Яри только светлое!

— Конечно, ты прав, — кивнул Илья, — и спасибо хоть за одну радостную новость! Ребенок есть ребенок, и мое дело его благословить и уберечь.

Он только успел проститься с лесным духом, как выяснилось, что во дворе его уже поджидал домовой. Хейкки все еще приходилось опираться на трость, но он не желал отдыхать от службы, несмотря на уговоры жены.

— Что-то случилось, Хей? — с тревогой спросил Илья.

— Нет, Велхо, не бойся! О Юхе пока нет вестей, хотя, может, это и к лучшему. Я по другому делу — у нас к тебе просьба есть…

— Вот как? Неужто Сату тебя убедила в отпуск выбраться? — шутливо спросил Илья.

— О нет, хотя ты все равно удивишься! — улыбнулся Хейкки. — Речь вот о чем: мы с ней хотим оставить Дашу у себя. Ты разрешишь, чтобы она стала нашей дочкой?

— В самом деле неожиданно! — заметил Илья. — Вы так к ней привязались?

— Да, — серьезно ответил домовой, — пока меня не было, она для Сату светом в окошке стала, а Илмари привык ее сестренкой считать. Они в ту пору тоже считай осиротели, как и девочка, вот и прикипели друг к другу. Ну а я и прежде о большой семье мечтал, какая у Сату была, но кто теперь знает… Так что, позволишь? Головой тебе отвечаю, что ей с нами будет хорошо!

— Я верю, Хей, — тепло сказал Илья, — и для Илмари так будет лучше, а то еще залюбите единственное дитя! Если даже девочкой заинтересуется кто-то из родни, обещаю, что она останется с вами. Вы только берегите ее!

— Да, Велхо! Спасибо! — просиял Хейкки. — Пойду радовать Сату! Потом еще к твоим детям наведаюсь, когда заснут, а ты сам иди отдыхай. И не жди ребят, лес даст ответ в свое время, а если они вернутся — он их и исцелит.

«Исцелит…» — повторил Илья мысленно, глядя в синий бархат ночного небосклона. Черные силуэты деревьев казались искусной вышивкой неведомого мастера. Колдун знал, сколько тайн, страхов и крови прячется за этим бархатом, но порой в него хотелось укутаться, испить немного сонного умиротворения и тепла. Кроме того, теперь Илья знал, что и с Хийтолой иногда можно договориться.

Тем временем Хейкки вернулся в свой домик, где Сату сидела за вязанием, а Даша устроилась на полу вместе с Илмари и учила его рисовать. Домовинка встревоженно посмотрела на мужа и спросила:

— Ну что, он согласился?

— Да, — коротко сказал Хейкки и подхватил Дашу на руки. Домовенок забрался на колени матери, играл с клубочком и смотрел на них с веселой улыбкой.

— Ты остаешься у нас, маленькая! Теперь у тебя есть мама и папа, которые всегда тебя защитят, и братик, с которым тебе будет весело. Ты рада?

— Очень, — призналась Даша и доверчиво прижалась к домовому. — А почему тогда ты расстраиваешься?

— С чего ты решила? — удивился Хейкки.

— Потому что я слышу, что у тебя сердце не бьется, — тихо сказала девочка. — Наверное, из-за того, что ты расстроен, да?

Хейкки удивленно посмотрел на нее и в памяти всплыли давно сказанные слова: «Если домовой расстраивается, то и цветы вянут, и животные болеют, и у хозяев пропадает аппетит и сон». Так разве можно давать слабину, когда от тебя зависит так много? Не так, как от высших сил, но каждый угасший очаг и опустевшее гнездо навсегда остаются в памяти домашнего духа. А каждая детская улыбка во сто крат дороже всех пафосных молитв и щедрых подношений.

Поэтому он, немного помолчав, ответил:

— Да, малютка, немного расстроен. Но обещаю, что скоро все будет хорошо! Ты же мне веришь?

— Верю, — улыбнулась Даша и прильнула теплой щечкой к его шее.