Со вчерашнего вечера город сотрясался от жаркого иссушающего ветра, похожего на африканский хамсин, приносящего колючий песок с залива и вздымающего уличную пыль. Кто-то прятался по домам, боясь, что такой вихрь на ходу вытянет из человека все соки и оставит один бесплотный скелет. Кто-то молился или надеялся на авось, но сводки о покалеченных и погибших в дороге то и дело пополнялись.

Впрочем, на постоялом дворе было тихо — большинство гостей разъехалось, оставшихся хватало на то, чтобы прокормить домовых и банников. Накки и Сату за последнее время изрядно устали от своей живой пищи, которая оказалась столь непредсказуемой и опасной. И от слепого доверия к высшим силам тоже устали, поэтому чувствовали себя затерянными в пустоте. Последними путеводными звездами в ней оставались родные дети, причем к таковым Накки относила и Яна.

А он все еще верил, и потому упорно вставал к окну, трещавшему под натиском песчаной бури. Ему казалось, что ветер несет весточку от отца, но какую именно, обнадеживающую или горькую, — никто не мог растолковать. Ян отчаянно шептал воззвания к Небесному деду и просил не только за родных, но и за всех, кто может пострадать от гнева природы. Время от времени к нему заглядывала юная рыжая лесовица, чтобы подбодрить, принести горячего чаю и какое-нибудь угощение от Сату.

— Спасибо тебе, юный проводник, — тихонько повторяла она, и мальчик устало и тепло улыбался.

Мила, заняв место матери, три раза в день варила для духов кашу — это хоть немного отвлекало от тревоги и тоски. А одну порцию всегда оставляла для Яри. В промежутках она присматривала за Дашей, пыталась шить или рисовать, но мысли витали где-то над песчаными дюнами, в которых осталось ее короткое счастье. А вчера и мать не вышла на связь — телефон был вне доступа, — и дозвонившись до бабушки, Мила выяснила, что Лариса так до нее и не доехала. Отделывалась такими же короткими и пустыми звонками, а недавно вовсе пропала…

И теперь девушка слонялась по опустевшим коридорам, как по дремучему лесу, не зная, где искать помощи. Да еще в эту бурю, когда всем страшно и тоскливо! Наконец сердце так отчаянно сжалось, что она выбежала во двор и подставила жгучему ветру лицо. Кожу будто разом ужалила стая разъяренных ос и опалило дыхание невидимого дракона, но Мила все стояла, завороженная бескрайним золотым небом с алыми всполохами на горизонте. Ей казалось, что гул идет от побережья, словно вода и дюны схлестнулись и перемешались в тесто, набухшее от раскаленного воздуха. И никогда уже залив не станет прежним…

Когда Натаниэль передал все, что Линда рассказала женщинам-медикам, Илья тихо спросил:

— Можно мне немного поговорить с парнем?

Юха сидел в стороне от них на земле, как окаменевший, с пустым взглядом. По его рукам, сжатым в кулаки, струилась кровь от собственных когтей, которая заменяла демону слезы. Но он будто ничего не чувствовал.

— Только поторопись: у меня еще есть серьезное дело к тебе, Водяной Змей, — сказал индеец, таинственно прищурившись. И несмотря на общее горе, Илья был заинтригован.

Кивнув Натаниэлю, он сел рядом с лесовиком, который даже не повернул головы. Наверное, так же сам Илья много лет назад тихо умирал, ожидая жену и пытаясь успокоить маленького Яна. А когда младенец наконец уснул — закрылся в ванной и кромсал свои волосы, грубо и с болью отрезая счастливое, наивное и потерянное прошлое.

Но как проводник и господин, он не мог сказать все это Юхе и взамен произнес жестко и повелительно:

— Иди к Линде.

— Я не могу… — еле слышно отозвался юноша.

— Ты — можешь! И пойдешь! Ты не Хейкки, у которого болит нога, и не Яри, у которого уже не болит ничего. Ребенку не помочь, а Линде ты сейчас очень нужен. Она женщина, перенесшая тяжелые роды, у нее на глазах собирались убить вашу дочь! Так кому из вас хуже?

— В этом и дело, Велхо! Как я посмотрю ей в глаза, когда она еле осталась жива, а у меня несколько царапин! Сможет ли она простить, что я их не защитил?

— Опомнись, ты опять выдумываешь то, чего нет! — покачал головой Илья. — Однажды это вас чуть не погубило, так не серди больше мироздание, Юха! Позаботься о ней, вернись домой, займись делом и у тебя не останется времени и сил, чтобы жалеть себя. А потом боль остынет, и поверь, уже к следующему Солнцестоянию вам станет легче.

Лесовик впервые посмотрел на него с удивлением, а потом с надеждой. И тихо спросил:

— Ты поможешь мне отомстить за них, Велхо?

— Я обещаю, — заявил Илья и поторопил парня решительным жестом, а кто-то из патрульных вызвался проводить его к Линде.

Хейкки все еще был под присмотром медиков, Аарто помогал готовиться к эвакуации, и Илья остался наедине с Натаниэлем. Чуть помедлив, индеец произнес:

— Да, скажи мне кто-нибудь, что парень не знал о ребенке, — я бы придержал эту информацию хотя бы до вашего возвращения домой. Это я еще умолчал, что девушка отдала дочь в обмен на то, чтобы он избавился от действия яда и прожил долгую жизнь духа-хранителя. Ты уж будь добр, не говори ему!

— Они действительно никогда больше ее не увидят?

— Разве что в обличье нежити, но думаю, у богини хватит милосердия не сталкивать их и оставить дитя в Нави.

— Ох, бедная Линда! — вздохнул Илья.

— Спору нет, хотя она все же настоящая фурия! Призналась, что еще и убила твою знакомую, потому что та подставила ее перед Баруздиным.

— Какую знакомую?

— Ту, что попала сюда. Мы обнаружили ее тело — это женщина средних лет, невысокая, с темными волосами до плеч и родимым пятном на пальце, прямо над обручальным кольцом.

— Вот черт, — ахнул Илья, — да это же Лара! Это старая история, как-нибудь на досуге я тебе расскажу. Ее-то не особо жаль, но там дети остались, а ее дочка вдобавок была девушкой того духа, которого здесь прикончили. Как бы она руки на себя не наложила после таких новостей!

— Если что, обращайся снова, только уже по обычным, человеческим каналам, и я пришлю на подмогу кого-нибудь из наших медиков. Им долго приходится опекать жертв уже в нашем, земном мире, но это делается осторожно и под прикрытием.

— Много же у вас специалистов! — покачал головой Илья.

— Да знаешь, хотелось бы побольше, при таком-то объеме работы! Одни учат и тренируют, другие расследуют, третьи лечат пострадавших, четвертые разыскивают и наказывают зачинщиков. И очень важно, чтобы никто друг другу не мешал, — выразительно произнес индейский шаман.

— Наказывают, значит? — понизил голос Илья, хотя рядом больше никого не было. — Ворон, а мы можем договориться, чтобы Баруздина оставили нам — мне и моим ребятам? Поверь, никто из вас не ранит его сильнее, чем это могу сделать я! Кроме того, я просто обязан рассчитаться и за ребенка, и за парня, и за собаку, и за наши унижения. И за всех, кого зацепило, даже за эту дурную Лару!

Индеец призадумался, в его черных глазах блеснули хитрые огоньки, — и наконец ответил:

— Что же, договориться можно, Водяной Змей! Считай, что он уже ваш. Но за тобой останется должок!

— Какой же?

— Не торопись, еще успеем обсудить. А сейчас… зайди в эту дверь: с тобой желает поговорить кое-кто из обители неупокоенных душ. Она помогла нам найти вас, и богиня сама дала ей разрешение, так что не медли. В родном мире вы не встретитесь, — сказал Натаниэль вполголоса, и у Ильи слегка похолодело внутри.

Без лишних вопросов он переступил порог указанного домика и замер — перед ним стояла рослая и статная женщина в грубой куртке на меху, суконных штанах и сапогах, со светлыми волосами, заплетенными во множество кос. На портупее висел охотничий нож и обтянутая кожей дубинка, которую она то и дело потирала мозолистой рукой с острыми почерневшими ногтями.

Илья взглянул ей в лицо и будто увидел собственное отражение, только чуть смягченное женственностью: голубые глаза под густыми бровями, бледная кожа, ямочки на щеках. Но отражение улыбалось ему губами, темными от чужой запекшейся крови, зубами, сточенными о человечьи кости, глазами, мутными после множества загубленных душ и впитанных страхов. В этих глазах отражалась непроглядная северная ночь, серебро заснеженного леса, темные воды залива, запертые подо льдом.

И она сама давно была олицетворением зимы — неприкаянной и неподсудной, чарующей и кровожадной, вечно одинокой и вечно голодной, способной навести дикий страх и блаженное умиротворение. Кто бы теперь мог вообразить, что все началось с откушенной губы сластолюбивого мерзавца?

— Кайса?! — тихо и благоговейно произнес Илья.

— Терве, Элиас, — мягко ответила ведьма и протянула к нему руку. — Ты вправду хотел со мной свидеться или так, для красного словца сказал?

— Конечно, хотел, — прошептал финн. — Значит, ты спасла нас?

— Нет, без твоего обряда и веры духов я бы ничего не смогла поделать. Я же мертвая, не забывай об этом, — усмехнулась Кайса.

— А почему я вижу тебя молодой, если ты умерла в старости?

— Души не стареют, Элиас, только устают. А я по-прежнему состою на службе у Хийтолы и на отдых не собираюсь. Так что если ты хотел меня упокоить в благодарность — забудь, я тоже еще побарахтаюсь и поохочусь!

— Тогда чем же мне тебя отблагодарить?

— Мне довольно и того, каким ты вырос, — произнесла Кайса, пристально глядя на правнука. — Когда-то я недоверчиво относилась к ведьмакам, считала, что им недостает женской изворотливости и жизненной силы. Но сейчас я рада тому, что вижу, Элиас! И тому, что мои записи попали именно тебе в руки. Таким, как мы, прощается многое, кроме трусости, а ты не был трусом ни секунды, — и я смею надеяться, что в этом есть и мой вклад. Ты позволишь мне считать тебя своим преемником и учеником?

— Для меня это большая честь, — заявил Илья, — но только людоедом я пока не хочу становиться.

Он посмотрел ей в глаза, и ведьма многозначительно улыбнулась, потрепав его по плечу.

— Что же, всему свое время. Так или иначе это твой путь, Элиас, и ты имеешь право выбирать его сам.

— Я помню, что так говорил тебе Ханну, — лукаво заметил Илья.

— Ханну… — вздохнула Кайса. — Его давно уже нет — погиб в битве с нежитью, а я и теперь свидеться с ним не могу. Но у тебя на постоялом дворе живет его внучка: это она была рядом с твоим сыном, когда с ним случилась беда. Пожалуйста, позаботься о ней!

— Сэйд? Вот это новости! — растерянно улыбнулся шаман. — Конечно, Кайса, я клянусь сделать все, чтобы она выросла сильным и толковым духом-хранителем, и буду оберегать ее и от нежити, и от дурных людей. Об этом не беспокойся.

— Спасибо, Элиас, — серьезно промолвила Кайса. — И вот что я еще хотела тебе сказать…

Она вдруг с силой сжала плечо Ильи, приблизила к нему лицо так, что он учуял запах крови и снега, и прошептала:

— Избавь Баруздина от долгих страданий! Он не может вернуть возлюбленную, по которой горюет столько лет, — так отправь его к ней! Разве это не милосердно?

— Отправлю, Кайса, — заверил Илья.

Ведьма мягко улыбнулась и велела ему подать руку, затем положила что-то на его ладонь. Илья увидел, что это была горсть снежинок, которые быстро и бесследно растаяли, не оставив даже капли воды.

— Этот снег прямиком из той зимы, — пояснила Кайса. Потом она протянула Илье шнурок, на котором висел кулон из горного хрусталя, похожий на заледеневшую каплю воды или слезу.

— А это передай моей праправнучке. Яну и так достанется все, что ты сейчас хранишь, — добавила ведьма. — И возьми целебные травы вместо тех, что Баруздин у тебя украл. Прими перед дорогой, чтобы набраться сил, а я еще благословлю твоих товарищей. Теперь прощай, Элиас, и не подведи меня…

— Прощай, — тихо повторил Илья и коснулся прабабкиной руки, сильной и теплой, будто живая. Подмигнув ему, Кайса растаяла в воздухе, но колдун еще долго ощущал это тепло и запах родного северного леса.

Вскоре по городку пронесся гул, предупреждающий, что время на подготовку к эвакуации истекает. Натаниэль вызвался проводить их до леса, уже не таившего в себе коварных ловушек.

Илья последовал за ним, позади шел Юха, который нес на руках Линду, и Аарто, тащивший на спине раненого Хейкки. По дороге все молчали, лишь изредка переглядываясь и не понимая, рады они возвращению домой или безумная усталость сожрала все чувства. Илья обещал, что они вернутся героями, только этим героям были нужны не поздравления и почести, а тишина и сон — как лучшее лекарство для вырвавшихся из ада.

— Дальше вы доберетесь сами, а дома вас уже ждут. Ночь в твоем городе выдалась неспокойной, Водяной Змей, но гостиница цела и ваши близкие здоровы. — сказал Натаниэль и ободряюще пожал финну руку.

— А о потерях они тоже знают?

— Вообще мы не обязаны о них сообщать, но я поручил, чтобы твою жену известили. А уж она сказала или не сказала тем, кому сочла нужным, так что надейся на ее здравомыслие.

— Ну, тогда и вправду можно быть спокойным, — печально улыбнулся Илья.

— Вот и славно, Водяной Змей, — произнес Натаниэль тихо и загадочно. — До скорого, и берегите себя!

— Спасибо, — растерянно отозвался Илья, но индеец уже зашагал к другим патрульным. Им действительно больше не требовалась опека: духи почувствовали, как сила возвращается в их тела и кровь бежит все быстрее, питая обе ипостаси. И лес стремительно менялся, воцарилось лето в самой пышной и чувственной поре, когда липы благоухают медом, в бескрайнем синем небе переливается птичий свист, а вода в заливе теплая и спокойная. Понемногу боль отпускала и путники даже робко улыбались друг другу.

А затем показалась родная опушка, потянуло горячим асфальтом от шоссе, загудели поезда. И еще пахло крепким кофе, хлебом и древесным углем. Ароматы будней, запахи жизни окончательно убедили, что ядовитый дурман междумирья остался позади и они ступили на свою землю, на которой с ними лучше не шутить.

У въезда в гостиницу их встречали духи-хозяева — Накки, Сату и лешие, а также Ян и маленькая Кайса, которая первой бросилась навстречу отцу. Он подхватил ее, на несколько мгновений забыв о перенесенном кошмаре, о том, что чужая одежда на нем еще пахла пожаром и полумертвым миром, и даже о том, что дело еще не завершено. Что сейчас могло быть важнее детской улыбки, одинаково бесхитростной у людей и духов?

— Здравствуй, титто, — чуть слышно проговорил он, — папа вернулся и даже принес тебе подарок, как обещал…

Илья вынул из кармана хрустальный кулон и показал девочке. Подошедшая Накки едва глянула на украшение и многозначительно произнесла:

— Так вот где ты побывал!

— Да, милая, — кивнул Илья и обнял ее, а потом сына, который за время его отсутствия, казалось, еще больше осунулся. Глаза покраснели от недосыпания и тревоги, а по худой мальчишеской шее стекали крупные капли пота.

— Я же обещал, что вернусь, — шепотом сказал он, сжав ладонь Яна.

Тем временем Аарто помог Хейкки встать на землю, и домовой поспешил прижать к себе жену, едва удержав поданную ею трость. Рикхард пожимал руки молодым лесовикам, а Силви обнимала их, чуть не плача и повторяя:

— Мальчики! Линда!..

— Дальше ребята справятся сами, Илкка, — заверила Накки, — а я позабочусь о тебе. Куда сначала пойдешь — в купальню или чего-нибудь поешь?

Илья давно привык, что жена встречала его с опасных ритуалов или заказных убийств так, будто он просто отлучался за хлебом, и прежде был ей благодарен. Сейчас же не знал, что и думать: пожалуй, было бы легче, если бы она плакала и кричала. Но Илье не терпелось отмыться от дрянной ауры и сжечь баруздинское тряпье, поэтому он ответил вполне правдиво:

— Есть пока не могу, а в купальню обязательно. Но ты мне скажи, как Мила? Она знает?

— Про Яри — да, а про мать пока нет: я не хотела принимать решение без тебя. Сейчас наплакалась и спит. Ты уж не обессудь, что она не хотела встречать тех, кто выжил.

— Ты все сделала правильно, родная моя. Я потом зайду к ней, постараюсь успокоить, — сказал Илья и устало прикрыл глаза.

Заметив его состояние, Накки попросила Яна увести сестру, которой хотелось пообщаться с отцом, и решительно протянула Илье руку. По пути к их домику он чувствовал, что незримые духи следят за своим вернувшимся проводником, посылают ему искры живой потусторонней мощи и желают спокойного сна. Аура постоялого двора с каждым шагом становилась мягче, и к нему возвращались силы.

В домашней купальне Накки разожгла огонь, дала мужу пропотеть, растерла мочалкой и долго поливала покрасневшую кожу горячей водой с травами. Но прошло не менее часа, прежде чем Илья почувствовал, что лед внутри растаял и тепло домашнего очага окутало своими душистыми объятиями.

Затем Накки сварила кофе, как и в ночь перед отъездом мужа, но теперь его рассказ был куда более долгим и тяжелым. Он говорил, она безмолвно слушала, застыв как прекрасная ледяная скульптура, над которой не властен банный жар. Илья почувствовал, что жена очень подавлена, хоть и держит лицо. И это пугало едва ли не больше всех ловушек и опасностей междумирья, вместе взятых.

— Ты все еще хочешь попробовать человечье мясо? — вдруг спросила Накки.

— Я… не знаю, родная, — запнулся Илья. — Но точно не желаю идти на сторону Хийтолы. Да, это лестно, дает много свободы, но у меня, в отличие от Кайсы, есть нечто куда более ценное! К тому же, меня бы прикончили мои же бывшие наниматели, так что долго это веселье все равно бы не продлилось.

— По-моему, ты о них слишком хорошего мнения! — покачала головой водяница.

— Что ты хочешь сказать?

— А почему же они до сих пор не вышли на этого Баруздина? Ты об этом не думал? — вдруг произнесла Накки зловещим шепотом. — Потому что он самый неуловимый колдун в мире? Или все-таки потому, что смог стать любимчиком Мары? А твои наниматели, Велхо, прекрасно знают, кого из нечестных жрецов можно убирать, а у кого есть охранная грамота! Такая, к слову, была и у старой Кайсы. Все колдуны, которых ты убивал по заказу, попали под нож не потому, что творили зло, а потому, что мало делились. Или прокололись на какой-нибудь глупости, а глупцов тоже не принято жалеть. А вот если жрец умен и пользуется особой благосклонностью — никто не вмешается, не защитит от его капризов ни людей, ни нас. Остается одно: соединяться в такие службы, как этот Патруль, и спасать себя самим. Хорошо еще, что боги их не трогают, только наблюдают издалека — не как судьи или болельщики, а как ленивые сибаритствующие зрители из шикарной ложи…

Водяница поднялась и отвернулась к окну, за которым сгустилась синева летней ночи, слишком нежная и умиротворенная для подобных откровений. Илья осторожно обнял жену за плечи и коснулся губами затылка.

— Ты моя охранная грамота, Накки, — тихо произнес он, — ты, и наши дети, и наши духи. И никто у меня этого не отберет, пока я жив.