Баруздину и впрямь сейчас было не до финна и молодых духов: всю его душу занимала маленькая демоница, которую спрятали в так называемой «женской половине». Это было большое строение, снаружи и внутри расписанное цветами и птицами, а главным украшением служил гобелен с тремя фигурами, склонившимися над ростком дерева, — старухой, молодой женщиной и девочкой. Колдун верил, что для женской энергетики необходима своя обитель, защищенная от лишних флюидов, и древние люди были правы, когда строили гинекеи в домах.

Изнутри помещение делилось на кухню, мастерскую, где делались артефакты, подсобное помещение и спальню с множеством коек. Последняя также использовалась как место для утех: в междумирье люди могли вести половую жизнь, причем более активную и изобретательную, чем в земном существовании. Люди, выбранные Баруздиным, зажатые и закоснелые в прошлом, здесь преображались и исполняли самые безумные фантазии. Но это позволялось не всем: сексуальная свобода была наградой, которую еще стоило заслужить. Потомства никто пока не принес, но Баруздин надеялся достичь и этого в будущем. Главное, что в настоящем уже была новорожденная Анна — первый ребенок, появившийся на свет в его владениях, и это казалось жрецу настоящим переворотом, шагом к освоению холодных и недружелюбных миров.

«С паршивого волка хоть шерсти клок» — мысленно усмехнулся Баруздин, ненадолго вспомнив о настоящем отце девочки. Конечно, он хотел бы сделать с ним именно то, что говорил Линде, но деловые связи для колдуна были важнее. А трепетная увлеченность болотной девой вымерзла в душе мужчины после ее очередного предательства. Он еще не решил, что с ней делать дальше, — все потом, сейчас надо увидеть ребенка.

И он откинул занавеску перед входом в спальню, с замиранием сердца, какого не ощущал много лет. Над постелью, где спала новорожденная, стояли местные женщины, и все они с тревогой оглянулись на пожилого жреца.

— В чем дело? С девочкой что-то не так?

— А почему она такая страшная, Всеволод Максимович? — робко спросила одна из прислужниц.

— Слова выбирай! Ты из своей мамаши наверняка тоже не красавицей вылезла. А она родилась от демонов: при рождении они всегда такие, зато как потом прекрасны, сволочи! И как умеют заманивать и душу выпивать…

Всеволод махнул рукой, отгоняя прислужницу, и поспешил к постели. Отвернув край покрывала, он увидел девочку и в какой-то мере понял страх женщин. Она все еще была слепа, с грубой синеватой кожей без единой волосинки и тощими когтистыми конечностями. Первозданная демоническая натура без всякой мимикрии и обольщения, замешанная на животной энергетике и ужасах мироздания…

Но что-то беспокоило Баруздина, не давало сполна восхититься чудом, свершившимся в его вотчине. Возможно, запах ребенка, или другие, менее уловимые флюиды, в которых сквозило нечто постороннее и зловещее. Он настороженно рассматривал девочку, не решаясь протянуть руку, и прислужницы вновь зашептались.

Вдруг младенец стал принюхиваться и с неожиданной силой перевернулся на живот. Левая ручка согнулась и вцепилась в простыню крохотными когтями, будто девочка пыталась ползти, но силенок еще не хватало. Затем она подняла голову, продолжая втягивать воздух крупными звериными ноздрями, и оскалила еще беззубый рот, похожий на кровавую рану. Вязкая струйка слюны потянулась из него на постель, показался ярко-алый язык.

— Что с ней творится? — прошептала другая прислужница.

— Скорее всего она есть хочет! Всех детей надо кормить!

— А чем они питаются? Наверное, стоит привести ее мать, чтобы грудь дала?

— У духов нет молока, бестолочь! — рявкнул Баруздин. — Сиськи им природа только для украшения подвесила, а питаются они нашими силами, и дети, и старики. Так что все ее кормилицы здесь стоят!

— Что вы кричите? Откуда я это могла знать? — пробурчала женщина, отстраняясь. — И лично мне неохота становиться ее обедом!

Другие промолчали, но тоже заметно напряглись, и Баруздин покраснел от гнева.

— Вы кем себя возомнили-то, курицы? Охота-неохота у них пробудилась! Учтите, если будете плохо заботиться о девочке — вообще прикончу вас без раздумий.

— Посмотрите, — начала одна прислужница, самая молодая, и тут же испуганно взвизгнула: младенец метнулся в ее сторону и успел схватить за руку маленькими, но цепкими челюстями. Она с трудом вырвала кисть, и ребенок закричал, шаря по постели и принюхиваясь в поисках ускользнувшей добычи.

— Эй, ты! — крикнул Баруздин девушке. — У тебя часом не месячные?

— Д-да, — пролепетала она, залившись румянцем и опустив глаза.

— Черт, — прошипел мужчина сквозь зубы, когда осенила жуткая догадка. Тем временем потустороннее дитя продолжало кричать, скулить и выть, выгибалось и пускало изо рта пену. Женщины бросились к выходу, но хозяин опомнился и быстро преградил им путь.

— А ну стоять всем! Ни с места, — отчеканил он. — Мне тут паника не нужна, слишком многое на карту поставлено!

— Что с девчонкой, Всеволод Максимович? — решительно спросила прислужница постарше, которой колдун весьма доверял.

Баруздин вздохнул и произнес:

— Ее тянет на человечью кровь, как и ее папашу. Может, зелье сказалось, а может, у него и от природы такое дурное семя. Какая уже разница! Ждите здесь и охраняйте ее, а я сейчас пойду к финну! Он должен знать, как ее успокоить, раз уж несколько лет держал в узде этого волколака…

— Что? — возмутилась женщина. — Вы бросите нас наедине с этим отродьем? Она же нас сожрет вместе с энергией и потрохами до вашего возвращения!

— Кто тебя сожрет, дура? Зубов-то у нее пока нет! А энергия… ничего, будете делиться, не рассыплетесь, — отрезал Баруздин. — Для чего еще-то я вас здесь держу? Если кормите одну из верховных богинь, сможете подкормить и маленькую демоницу. Вопросы есть?

Он быстро пошел к выходу, напоследок грозно посмотрев на старшую. Женщины поглядели ему вслед, съеживаясь от непрерывных криков младенца, и одна наконец произнесла:

— Вы как хотите, а я с людоедкой сидеть не стану! Вообще не понимаю, зачем хозяин притащил сюда этих демонов? Раньше он всегда с ними разбирался в других местах, а теперь мы должны бояться, что нам шею во сне перегрызут? Я считаю — обеих надо поскорее прикончить, а хозяину скажем, что лесовица вырвалась и нам пришлось отбиваться.

— Он же нас накажет! — прошептала молодая прислужница.

— По мне, лучше быть наказанной, чем сожранной. С мужиком, у которого бесы в ребре разыгрались, мы уж как-нибудь договоримся, а с нечистью — никак! Несите молоток из сарая, а я пойду за лесовицей.

— Молоток? — ужаснулась девушка. — Да что вы такое говорите? Это же ребенок, пусть и жуткий на вид!

— Ребенок? — с усмешкой произнесла старшая. — Ты нас жизни учить будешь? Бабы аборты делают пачками и ничего, солнце не гаснет и земля крутится, а тут чудовище из иного мира, не имеющее ни души, ни рассудка! Прекращай лить сопли в сахаре и помогай!

Пройдя несколько шагов от женской половины, Баруздин вдруг почувствовал противную тяжесть в сердце и головокружение. Он остановился, утер испарину со лба, вымученно улыбнулся кому-то из гостей-колдунов, проходящему мимо. В городке было душно, но ему показалось, что по коже пробежал мороз, а в воздухе запахло соснами и мерзлой землей.

Он ненавидел эти ароматы с тех пор, как пропала Анна, не выносил зиму и боялся леса, потому что тот помнил его неопытным, беззащитным юношей. Лес знал флюиды его человеческого страха, и судя по всему, они пришлись этой прожорливой стихии по вкусу.

Лес забрал Анну, но еще не был сыт, и Баруздин все эти годы боялся, что его посланцы придут и за ним. Разузнал все об Илье Лахтине и его подручных, нашел их уязвимые места, заманил в ловушку и лишил магической силы, — но так и не избавился от этого жалкого юношеского страха, замешанного на тоске и раскаянии перед любимой.

«Надо идти к финну» — повторял он про себя, однако ноги будто вросли в землю. Только теперь Всеволод понял, какой безумной затеей было просить Илью о помощи. Будто он не поймет, чей это ребенок! Пугать его больше нечем, а подкупать, задабривать — никогда, кого угодно, но не правнука старухи Кайсы! «Если доведешь до края, я могу и спустить их с цепи» — вспомнил Баруздин угрозу молодого шамана, который все еще повелевал злыми голодными демонами.

И вот он — тот самый край, от которого отделяет один шаг. Нелюди отнимут у него девочку, убьют его и сами сгинут в междумирье, но ему от этого уже не станет легче. Баруздин прикоснулся вновь к этому проклятому лесу, впустил в себя смертоносный холод, и месть больше не казалась сладкой. Нет, надо поскорее сбыть товар и на время покинуть междумирье, испить родного воздуха, пахнущего бензином, промышленными отходами, безвкусной едой, но такого простого и обнадеживающего.

А девочка… пусть ей суждено прожить недолго и под жестким надзором, но она до конца останется с ним и верной Агафьей, в его тайном убежище. Не зря же Баруздину и прежде казалось, что они с домовихой похожи на старых супругов, когда она хлопочет по хозяйству, а он сидит за своими записями и формулами. Даром что когда они только встретились, колдун был молод, а Агафья уже стара, и он всегда видел в ней наставницу, опору в потустороннем мире, перед которой не стыдно и проявить какие-то слабости. Теперь, на остаток жизни, у них будет и общее дитя, пусть больное и отверженное. А Лахтин, разумеется, ничего не должен знать…

Старшая быстрым шагом добралась до запертой подсобки на другом конце дома, где и держали Линду. Но переступив порог, невольно замерла — демоница не лежала, а сидела на полу, привалившись к стене, и под ней сгустилось пятно вязкой крови. Кожа девушки отливала зеленовато-серым, волосы лежали на лице и плечах липкой темной массой, лицо походило на оскалившийся череп. Женщина осторожно шагнула вперед — даже в ином измерении человеческий страх не был ей чужд, — и спросила:

— Эй, нечистая, ты там жива?

Та издала хриплое гортанное урчание, из ее рта вытекла струйка красноватой пены, руки с длинными когтями потянулись к вошедшей. Затем она тихо, но вполне осмысленно прошептала:

— Ты тоже потеряла ребенка?

— Откуда ты знаешь? — растерялась прислужница. Забытое чувство паники, тоски, ненависти ко всему миру, который после ее горя остался прежним, выбило из-под ног потустороннюю почву, лишило колдовской брони. Она вновь почувствовала себя человеком, беззащитным перед дикими силами природы, будь они хоть многократно ранены и ослаблены, — и еще больше возненавидела за это демоницу.

— Неважно, — сказала Линда. — Что тебе от меня надо, рабыня?

— Я не рабыня! — вспылила женщина. — Я человек, и я сама за тобой пришла! Думаешь, раз сбрендивший колдун спрятал тебя здесь, ты имеешь какие-то привилегии?

— Да плевать мне на вашего колдуна, и на вас тоже! Я все свои привилегии с собой ношу, — усмехнулась лесовица, показав клыки, и поднялась на ноги так быстро, что прислужница против воли отпрянула. Она пожалела, что не взяла хлыст, понадеявшись на слабость пленницы.

— Назад! Прочь! Не тронь меня, тварь! Я сейчас прикончу тебя вместе с твоим отродьем, — закричала женщина, запоздало прикрываясь руками.

Издав совсем животный рык, Линда бросилась на нее и прокусила шею почти насквозь, будто все оставшиеся первобытные силы закипели в ней и смыли боль, усталость и рассудок. Затем она скрылась за дверью, которую женщина второпях не закрыла за собой.

А прислужница осталась на полу, захлебываясь собственной кровью, и в голове проносились полузабытые образы — муж, сын, дача, старое дерево, на которое мальчик так мечтал залезть… Единственный раз он решился, когда никого из старших не оказалось рядом, а потом было поздно. «И сейчас никого нет рядом, — успела женщина подумать, — и тоже поздно…»

Линда тем временем уже вбежала в комнату, где прятали ее дочь. Она еле успела вырвать младенца из рук одной бабы и прицельно всадить когти в выпирающий живот другой, которая занесла над девочкой молоток. Несколько раз провернула их, будто наматывала макароны на вилку, и баба взвыла пуще всякого зверя, осела наземь, выронив молоток и пытаясь вправить внутренности назад.

Лесовица, одной рукой удерживая девочку, схватила орудие и ринулась на остальных, мертвенно бледная, немая и страшная. Увидев ее перекошенное лицо и острые зубы, некоторые женщины упали в обморок, другие пустились наутек. Но не всем удалось сбежать: легкая занавеска вдруг превратилась в густую клейкую паутину, в которой сразу увязли две несчастливицы. Женщины завизжали от ужаса, однако и Линда была в смятении: эти чары явно навел кто-то гораздо более могущественный, чем Баруздин, и ей лишь предстояло узнать его планы.

Кто-то напоследок решил выскочить в окно, но его заслонила массивная фигура в белом одеянии, драпирующем все тело и часть головы. Существо скорчилось, будто древняя старуха, и закрывало лицо обеими руками, обтянутыми бурой пергаментной кожей, а сверху висели спутанные пряди темных седеющих волос. Каждый его шаг сопровождался зловещим скрипом, будто нож по стеклу, и за ним тянулся след из блестящей черной изморози. В несколько мгновений в комнате стало очень холодно и темно, так как стекло в окне сверху донизу покрылось серым инеем. Даже стойкая демоница вздрогнула и крепче прижала к себе дочь, а оставшиеся женщины схватились за одеяла.

— Приветствую тебя, Мара! — произнесла Линда тихо, но без робости. — Прости, что я вторглась в твои владения, но моей вины в этом нет. Я просто хотела быть счастлива, и этот ребенок тому подтверждение! Ты ведь можешь понять меня по-женски…

Существо удовлетворенно кивнуло, склонилось над девушкой и открыло свое лицо — совершенно юное, гладкое, изящное, будто отлитая из золота маска. Только черные глаза Мары глядели бесстрастно и устало, их даже заволокла мутная старческая пленка. Но было в этом взгляде нечто близкое и успокаивающее.

Бабы тихо подвывали от ужаса, а богиня крепко сжала плечо Линды, притянула к себе и быстро прошептала ей что-то на ухо. Невольные свидетельницы наблюдали, как измученное лицо девушки преображалось за мгновения — сначала изумление и радость, потом новый страх, отчаяние и упадок. Затем Мара отпустила ее и снова прикрыла лицо, выжидая ответа — милость, которая раз в сто лет выпадает простым духам-хранителям.

Но вместо слов Линда выдохнула, прикрыла глаза и напоследок коснулась губами лба дочери. Затем протянула ее Маре и та завернула сонного ребенка в складки своего одеяния, однако теперь лицо богини было другим: состарившимся и обезображенным вековыми шрамами и болячками.

Еще раз коснувшись плеча Линды, только уже мягко, Мара начала таять в воздухе вместе с младенцем. Одновременно паутина вновь превратилась в пеструю ткань, черные разводы на полу испарились, оконное стекло стало прозрачным. Женщины бросились к выходу, подхватывая и таща волоком тех, кто потерял сознание.

В комнате остались лишь две живые женские фигуры — сама Линда и Лариса Груздева. И Линда смотрела на Ларису тем пристальным взором, который выворачивал наизнанку все сокровенные и грязные тайны людей. Ее по большому счету не волновало, что у этой женщины на душе, но когда-то она дружила с Волхвом, и в глазах демоницы это давало Ларисе право на последнее слово.

— Почему ты стояла здесь с теми, кто собрался убить мою дочь? — тихо, почти размеренно произнесла Линда. — Я же попыталась помочь тебе! А ты меня просто обманула и заманила в ловушку, прикинувшись беспомощной жертвой?

— Я не предполагала, что твоего ребенка решат убить! Мне просто пообещали, что помогут рассчитаться за мужа и вернуть дочку, а больше меня ничего и не интересовало.

— То есть, представились благородными охотниками на нечисть? — жутко усмехнулась Линда. — И ты даже не подумала, чем придется расплачиваться за их помощь?

— Не подумала! И готова была платить что угодно. Во-первых, я мать, во-вторых, у меня свои счеты с нечистыми силами: они украли моего сына, а потом соблазнили и убили первого мужа, — произнесла женщина.

— Разве это были демоны Волхва?

— Нет, но какая разница? Я быстро поняла, что вы нам никакие не друзья, внутри вы те же инкубы, суккубы и похитители детей, только в профиль. Да, Илья спас мою дочь, но ведь не просто так — теперь ее обучают магии и сводят с парнями-демонами! В счет долга! Он вернул мне сына, но украл мою падчерицу — так чем он лучше? И разве не вы убили моего второго мужа, хотя он ничего вам не сделал? — отчаянно выкрикнула Лариса.

— И у тебя хватит смелости рассказать дочери всю эту историю? Ты не умолчишь о том, какой ценой пыталась ее спасти от нас? Ты уверена, что она предпочтет такую мать — вместо никакой? — прошептала Линда.

Лариса побледнела и вымолвила с ужасом:

— Прости меня, пожалуйста, я не хотела смерти твоей дочки! Но и ничем не могла помочь. Ведь я не собиралась участвовать в убийстве, мне просто уже было некуда деться…

— Что же, теперь я отправлю тебя по назначению! — крикнула Линда и схватила Ларису за шею. Та не успела позвать на помощь, лишь хрипела, уставив на лесовицу глаза, полные мольбы.

Но Линда, не вымолвив больше ни слова, выволокла женщину на задний двор, подняла над землей и со всей силы швырнула прямо на груду священных камней. Череп Ларисы треснул подобно яичной скорлупе и кровь хлынула на плотоядный алтарь.

Линда опустилась на колени, подняла к серому небу лицо и прошептала:

— Прими и этот дар, Мара, и накажи тех, кто зарвался! Те, кто служил тебе, возжелали слишком много, вздумали стравить людей и духов, и это нужно остановить. Пусть земля этого проклятого места вся станет стеклом и на ней больше не произрастет ничего живого! От моего имени тебя просит об этом Хозяйка болот…

Вдруг мерное падение капель прекратилось, и Линда услышала странный присвистывающий звук, будто кто-то всасывал кровь через соломинку. У нее на глазах камни из черных становились пурпурными и освещались ярким сиянием, трещины превращались в живые и жадные рты. Похоже, жертва пришлась им по вкусу.

Устало махнув рукой, Линда вернулась в женскую половину, взяла попавшийся на глаза длинный халат и закуталась в него. Затем сняла грубые ботинки с ног зарезанной толстой бабы и натянула на свои израненные ноги. Лесовица не любила обувь, но не желала снова мучиться от стеклянной пыли, а путь, вероятно, предстоял долгий. Пустота внутри больше не приносила облегчения, и девушка впервые пожалела, что не умела плакать.

Мара больше не показалась в истинном виде, но Линда сочла, что не зря ее оставили в покое и не лезли во двор. Здесь ничто не происходило без ведома богини, следящей за людьми и духами как за фишками на игральном поле. Оставалось лишь надеяться, что уважение и родственные связи она поставит выше подобострастия и щедрых подношений.