Весь следующий день Ян лежал без сознания, но духи утверждали, что самое страшное позади. Лишь предупредили, что он очнется очень слабым и ему понадобится укреплять сердце, а пока продолжали давать ему понемногу своей крови. Все, кто был особенно дружен с Ильей, уже отметились, и ближе к вечеру явился Юха. Но Илья при виде молодого оборотня быстро вышел за порог и отвел того в сторону. Он заметил, как странно выглядел парень: волосы свалялись, на белой коже появился нездоровый румянец, а глаза стали мутными и чуть налитыми кровью.

— Нет! Только не ты! — тихо произнес Илья.

— Велхо, да ты что? Оборотничество через кровь не передается, не верь сплетням! — попытался тот отшутиться, но Илья нахмурился и возразил:

— Есть зараза и похуже, Юха. Сейчас ты ненадежен, ты опасен, и пока я не разберусь, откуда это взялось и как глубоко в тебе проросло, к моему больному сыну ты не подойдешь.

— А что ты скажешь насчет себя? — вызывающе ответил Юха.

— Что скажу? Ладно, давай начистоту, чтобы ты понял, что я не желаю тебе зла. Я человек, Юха, и сейчас не времена Нойты: если уж я потеряю рассудок, меня быстро вычислят и обезвредят. А ты — хищный оборотень с огромными силами и неуловимостью, дважды попробовавший человеческую кровь! Мне не надо, чтобы в окрестностях началась паника, а тот же Коскелайнен вполне может заподозрить кого-то из моих ребят. Поэтому я обязан принять меры, то есть вылечить тебя, но если ты сам не захочешь лечиться, будет другой разговор.

— Ясно, — сказал юноша, прикусив губу по привычке. — Да, Велхо, я виноват, что проявил к тебе неуважение, но в этих убийствах каяться не стану. Там и душ-то не было, одно мясо, и мироздание вряд ли будет недовольно. Разве я не прав?

Увы, на этот вопрос Илья ответить не мог и с тяжелым чувством оборванной нити разошелся с Юхой, чтобы вернуться к сыну. А лесовик, понурив голову, отправился в двухэтажный бревенчатый домик за садом — любимое место отдыха у лесных и водяных парней, наряду с купальней. Там они болтали на всякие мужские темы, играли в карты, упражнялись в борьбе и метании ножа. Но сейчас забавы Юху не прельщали, и он сел у порога в раздумьях, наблюдая за товарищами.

— Эй, Ю, ты что такой кислый? Твоей аурой хоть огурцы соли! — сказал Аарто и присел рядом. — С Фиалкой поругался или из-за Яна? Так он скоро выкарабкается! Как человеческие лекари говорят, кризис миновал.

— Надеюсь, что так…

— Кровь-то ему дал?

— Да, — торопливо ответил Юха. — Устал просто, тяжелое дежурство выдалось. Никто же его не отменял!

— Это верно, — улыбнулся Аарто, — Рикко тебя круто в последнее время гоняет, будто испытывает! Так отдохни, давай на прогулку выберемся, хоть до станции! Позовем еще кого-нибудь из ребят, пива выпьем, поедим этого мясного пирога с грибами…

— Этот пирог называется «пицца», — по привычке напомнил Юха. — Впрочем, давай, мне не помешает голову проветрить. Только Фиалку предупредить надо, она тоже после дежурства отдыхает.

— Идет! А я спрошу, кто еще с нами готов, — кивнул Аарто и хлопнул его по плечу.

Юха задумчиво проводил его взглядом и пошел к их с Линдой избушке. Любимая наверняка уже все знала и ждала, вперившись в полумрак светящимися глазами.

— Он не принял твою кровь? — тихо промолвила она.

— Нет, — вздохнул Юха. — Велхо сказал, что во мне сидит зараза. Но знаешь, я задумался над его словами и кое-что вспомнил. В ночь Ваппу ко мне подходил какой-то человек и давал мазь — якобы от Велхо, заживить рану, что я в драке с Аарто получил. Он обработал ее и меня накрыло, как от сонного заклятия, а потом все это и произошло…

— И что ты думаешь?

— А не могли мне подсунуть какую-то отраву, вроде тех, которые людей сводят с ума? Колдуны ведь каких только экстрактов не изобретают! — заметил Юха. — Тогда Велхо прав: моя кровь может быть опасна для мальчика! Вот это чуйка у него…

— А почему ты раньше мне не сказал? — возмутилась Линда.

— Да я и не думал на эту мазь! Кому могло понадобиться травить простого лесовика? Но как еще объяснить, что я покорился какому-то незнакомцу, хотя он мне сразу не понравился?

— Тогда что же делать?

— Если это яд, он давно уже разошелся по моей энергетике, потому я и чувствую себя так паршиво. Может, мне не ждать, а самому уйти в лес по-тихому, чтобы никто на постоялом дворе не пострадал? Пойми, Фиалка: я день ото дня все больше хочу человечьего мяса, а оно здесь толпами ходит! Рано или поздно взбешусь и не выдержу. Уж лучше погибать без позора, в родных местах и среди таких же, как я, волков…

— Да почему ты должен погибать? Волхв же обещает тебя вылечить!

— Ты не понимаешь, — вздохнул парень. — Не хочу я быть прокаженным! Не хочу, чтобы знали друзья! Рикко ведь меня на свое место прочил… не одного, конечно, есть и другие кандидаты, но ко мне он вроде особо приглядывался. А знаешь, как я мечтал, что однажды это будет мой лес? И самый высокий дуб, и крохотная былинка, и медвежьи берлоги, и муравейники, каждый его голос, каждый вздох… Мне было мало того, что доверяли на дежурстве! Но что мне доверят после такого унижения? Леший, которого человек обвел вокруг пальца! Будут в лучшем случае жалеть…

— А как же я, Юха? — тихо спросила Линда. — Ты все про себя, про лес, а обо мне забыл? Все успел решить и забыл, что мне ты всяким нужен! Ну и уходи сейчас же, если лес и мнение друзей тебе дороже! Уходи!

— Тише, тише! — перебил Юха и сжал ее в объятиях. У лесовицы вырвался стон, похожий на надрывный детский плач, она уткнулась ему в грудь и затихла. Парень гладил ее по голове и дрожащим плечам, приговаривал шепотом ласковые слова.

— Бедная моя девочка, — сказал он, поцеловав ее в затылок. — Да если бы я мог забыть! Просто не хотел боль растравлять… Поверь, это все не каприз, я чувствую, что дела мои плохи. Но если не хочешь, чтобы я уходил, мы можем поступить по-другому.

— Как? — спросила Линда, быстро вытерев глаза.

— У меня есть заговоренная серебряная булавка, которую я стащил у той самой ведьмы, — да, не хмурься. Мне показалось, что она еще не настолько толковая, чтобы доверять ей подобные игрушки, и я спрятал булавку в ящичке, который потом закопал вот здесь, у порога.

— Ай да Юха! — невольно усмехнулась лесовица.

— Да, не такой уж я простак, каким, вероятно, кажусь. До сих пор она лежала без дела, но теперь я решил ее выкопать и передать тебе. Вот она, только лишний раз не трогай, чтобы не пораниться. Достань, если когда-нибудь убедишься, что отрава полностью мной овладела, и быстро вонзи ее мне в горло.

Линда ахнула и опустилась на земляной пол. Юха сел рядом, и они долго хранили безмолвие, соприкоснувшись плечами, ладонями, щеками. Он перебирал пряди ее волос, переплетенные с травинками, она слушала его дыхание, потираясь щекой о его грудь.

— А я обещаю, что буду каждый день чем-нибудь тебя радовать, — прошептал Юха, — чтобы ты не вспоминала об этом зароке. Пока еще мы живы, и будем гулять, купаться, есть кашу, отчаянно наслаждаться друг другом. Как знать, вдруг это меня и исцелит вместо лекарств и рун?

— А может, ты вовсе и не отравлен, клыкастый? Просто такова воля мироздания, и нам больше не по пути с людьми, — предположила Линда. — И со временем все обитатели этого двора одичают, превратятся в брошенных хозяевами зверей и сгинут? А ты просто учуял это первым…

— Вот уж не хотелось бы! — признался юноша. — Но за недавнюю пору было много плохих знаков, тут ты права. И я так устал, Фиалка! Ты не против, если я немного посплю возле тебя? Мне потом еще с парнями надо встретиться, раз уж пообещал.

— Конечно, отдыхай, — сказала Линда, и когда он положил голову на ее колени, долго гладила его серебристо-белые волосы, похожие в темноте на узоры изморози. Поначалу она тихо напевала:

— По чужой стороне перепелкою

Ох я летала,

На чужой стороне свого батюшку

Ох я искала…*

Потом, убедившись, что Юха спал крепко, девушка осторожно поднялась и вскоре перенеслась на ту полянку, где он нашел ее после их первой ночи. За мощным иллюзорным барьером таилась вовсе не заброшенная изба, а добротный дом, куда могли войти лишь несколько духов — в том числе и Линда. Здесь она провела немало спокойных вечеров около колдуна-наставника, пока он не покинул лес навсегда. Домовиха ставила самовар и пекла плюшки, разжигала священные травы, а за чаепитием наблюдали бесстрастные лики идолов на стенах. Колдун все умел превратить в древний, но простой и уютный ритуал, примиряющий таких разных существ.

Сюда же Линда вернулась, когда Юха сделал ее женщиной, здесь старая домовиха утешала и отогревала девушку в теплой целебной ванне. Тогда все в этом доме еще казалось ей родным и понятным, но после недавних событий родились подозрения, а сегодня они превратились в страшную истину. И едва переступив порог, лесовица почуяла плотный дым отравленной ауры, смешавшей горькие чувства, древние воспоминания и изощренные чары.

Идолы больше не были бесстрастными, они кривились в злобной усмешке, а некоторые даже будто сострадали ее глупости. Травы почернели и висели гнилыми клочьями, а светильники казались глазами черепов, которые охраняли дома предков колдуна на Руси. В пустой ванне остались зловонные красно-черные потеки, зеркало было затянуто какой-то серой мутью.

Потрясенная Линда распахнула дверцу, за которой скрывалась небольшая каморка, освещенная магическим сиянием. В углу возвышалась кукла в человеческий рост, наряженная в красный сарафан невесты с золотой вышивкой. Туго набитый мешок на месте головы прикрывали темные волосы, явно срезанные с людей и украшенные травинками, а шею обвивало ожерелье с нефритом — таким же, как на амулете Линды. Когда девушка приблизилась, ей показалось, что багрянец стекает с платья подобно крови с освежеванной туши, и силуэт становится белым, как одеяние Мары.

— Проклятье! — прошептала Линда и со всей силы рванула амулет у себя на шее. Нефрит упал на пол, а девушка вцепилась в куклу когтями и растерзала, затем схватила у крыльца топор и принялась крушить в каморке мебель и предметы культа.

На шум примчалась домовиха, которая, видно, дремала на кухне. Ее седые волосы выбились из-под платка, круглое румяное лицо перекосилось от ужаса.

— Линда, девочка, что ты творишь? — воскликнула она.

— Ты все знала? — произнесла Линда, не выпуская из рук топор, так что старуха попятилась. — Отвечай, Агафья! Вы же с ним постоянно вели разговоры… по душам!

На последнем слове девушка усмехнулась, и Агафья растерянно отвела глаза.

— Дочка, о чем ты? Это твои новые друзья насплетничали о нашем колдуне? А ты, дуреха, и поверила! Уступила-таки северянину, отдала свою чистоту, а теперь винишь нас невесть в чем!

— Да Юха мне с самого начала приглянулся, и старик это знал! Знал и в отместку впутал меня в свои злобные чары! Вы все мне наврали про этого финна, он толковый славный мужик! А что там было с его предками, меня не волнует, и под чужую дудку я плясать не нанималась. Или старик просто играл в доброго отца, а сам мечтал меня в постель уложить? И свихнулся от ревности и зависти!

— Не смей так говорить! — возмутилась Агафья, но Линда усмехнулась и снова помахала топором.

— А то что, Агафья? Нет, это ты больше не смей мне указывать! Пусть он снимет свои чары, или я все расскажу Илье, и им придется разбираться в честном бою.

— С чего ты решила, что господин накладывал какие-то чары? Да, у него есть причины не любить финна и весь его двор! И если он говорил тебе, что они способны на мерзкие поступки — может, так оно и есть?

— А я клянусь найти доказательства, что это его чары! И если с Юхой или его колдуном что-то случится — старику не жить, Агафья, и тебя при нужде я тоже упеку в междумирье.

— Высшие силы тебя накажут, Линда, — сказала Агафья, осторожно коснувшись ее плеча.

— Я уже наказана, но тебе этого не понять: ты ведь всегда была одна! — заявила Линда и быстро пошла прочь, а за порогом растворилась в темноте. Домовиха долго и горестно глядела ей вслед и перебирала бусины на морщинистой шее.

В назначенное время парни-духи собрались в привокзальном кафе — к лесовикам еще присоединились Яри и Хейкки, который сам вызвался прийти, чтобы рассказать что-то важное. В таком составе они сплотились после аномальной зимы, когда помогали Илье побороть враждебные силы.

Все спрятали амулеты под одежду, убрали длинные волосы в хвост, Аарто, Юха и Яри обулись в сланцы, и ничто не выдавало в них потусторонних существ — по крайней мере, для здешней публики. Тут собирались и семьи, приехавшие на пляж, и уставшие рыбаки с озера, и дачники, решившие слегка разнообразить досуг. Запахи выпечки и старая приятная музыка благотворно действовали на нервы, и не только людские.

Ребята заказали темного пива и большую пиццу, затем вполголоса повели свой разговор по-фински.

— Как дела с Яном, Хей? — спросил Аарто. — Мы-то стараемся его лишний раз не тревожить, а ты рядом находишься.

— Похоже, пронесло, слава Укко! Хорошо, что мы не побоялись лечить его кровью, иначе могли опоздать.

— Все-таки это очень странно, — заметил Яри. — Черной ауры глотнуть — это же не в Туонелу спуститься, в ту зиму на постоялый двор целое облако напустили, но при смерти никто не был! Даже люди, а у Яна-то есть защита.

— А это не все странности, ребята, — вздохнул Хейкки. — Я об этом и хотел поговорить, только начать придется издалека.

— Ну? — настороженно взглянул на него Аарто.

Чуть помедлив, Хейкки рассказал парням все о смерти Антти и вероятной грядущей угрозе. Друзья посмотрели на него с укоризной, но не стали выговаривать за долгое молчание и сразу перешли к делу.

— Значит, ты думаешь, что нападение на Яна — тоже какой-то знак? — спросил Юха.

— Поначалу думал, — кивнул Хейкки, — но не далее как сегодня поутру пришло еще одно интересное послание для Велхо.

— И ты его, конечно, тоже перехватил? — усмехнулся Аарто.

— Да, перехватил, и что? Домовой, который узнает позже хозяев, — уже не домовой! И Велхо бы меня понял. Но речь о том, что в письме был новый заказ. С виду все как обычно: адрес, история, цена — очень заманчивая, кстати! Однако мне это письмо сразу чем-то не понравилось, а я в таких делах редко ошибаюсь…

— Ну а Велхо что?

— Ничего, я так ему и не сказал, — признался домовой. — Не знаю, как подступиться: у меня же нет права его отговаривать! И что я скажу? Что заказ на каких-то ублюдков плохо пахнет? А как он может пахнуть, розами, что ли? Так он ответит, и по-своему будет прав, так как не чует того, что чуем мы.

— Но у тебя есть какой-то план? — сказал Юха.

— Так я к нему и веду, парни! Давайте сначала сами наведаемся и разузнаем, что да как, хоть прощупаем эту ауру. Вчетвером-то всяко надежнее! И если окажется, что я понапрасну страху нагнал, — угощу вас обедом в праздничном зале, где для постояльцев гулянки устраивают.

— Ну, скорее всего так и окажется, — вальяжно отозвался Аарто, — потому я сразу заказываю жареные колбаски с острой капустой.

— А я уху со сливками! — заявил Яри.

— А если окажется по-другому? — осторожно спросил Юха.

— Тогда добудем доказательства и поговорим с Велхо! Я подозреваю, что случившееся с Яном и этот заказ — звенья одной цепи, кто-то точит на нашего господина зуб и устраивает ловушки. Но вспомните: Сэйд-то ни капли не пострадала, хотя была с Яном совсем рядом! Значит, и нам скорее всего ничего не грозит, они охотятся именно на людей.

— Пожалуй, ты прав, с доказательствами уже другой разговор, — кивнул Юха. — Он тебя, конечно, пожурит, и нас тоже, но потом будет благодарен.

Про себя же оборотень подумал, что это дело может помочь в разгадке его собственных проблем или, на худой конец, решить их кардинальным способом.

— Стало быть, вы согласны?

— А то! Зачем еще друзья-то нужны? — ответил Аарто. — Да и интересно, что ты такого аж на расстоянии учуял. Письмо-то часом не захватил?

— Нет, оно в надежном месте, покажу, когда вернемся.

Между делом парни доели пиццу и решили взять еще пива. Обсудив время и детали похода, они вспомнили, с чего начался разговор, и невольно задумались.

— А если наше время действительно на исходе? — сказал Хейкки. — И когда люди спохватятся, уже и для них станет поздно. Мертвых деревень-то — хоть отбавляй, почему же и города не могут вымирать? И моему Илмари нечего станет охранять, и вашим детям тоже.

— Паршиво как-то думать об этом в наши годы! — заметил Аарто. — Правда, зверю не зазорно погибать молодым, тут и пожалеть не успеешь. А вот ты, Хей…

— Я о том и говорю, — мрачно отозвался домовой.

— Люди в таких случаях напиваются, — шутливо заметил Яри, глядя через бутылку на свет. — Может, и нам попробовать? Пиво-то у них ничего, хоть и не сравнить с нашим.

— На нас не подействует, — вздохнул Хейкки, но все же придвинул к себе бокал. Аарто тоже взял еще порцию. А Юхе неожиданно стало легче: вдруг Линда права и все, что произошло с ним, — часть общего надвигающегося бедствия? А вместе с друзьями и любимой будет не так страшно. Надо только успеть сделать хоть что-то, а дальше он выбрал себе самый подходящий, волчий конец. Уйдет ли Фиалка за ним сразу или захочет понаблюдать за умирающим миром — вполне в ее репертуаре, — это уже не ему решать, но в его последний момент она будет рядом.

Из кафе парни вышли, разумеется, не пьяными, но повеселевшими, хоть в этом веселье ощущался болезненный надрыв. Будто желая его растянуть, они не стали мгновенно переноситься домой, а пошли по малолюдной дороге без асфальта, петлявшей между вековыми соснами и елями. Глядя по сторонам, Хейкки стал тихо напевать по-русски какую-то балладу.

— Что это за песня, Хей? — спросил Юха.

— Я ее услышал в последнем доме, который мы вдвоем охраняли с Сату. Там постоянно звучала какая-нибудь музыка, а я слушал и запоминал. Что-что, а мелодии у людей получаются славные! Хозяин на гитаре играл, и на губной гармонике, и хранил такие штуки, — домовой почесал затылок, пытаясь припомнить, — ну, вроде веретена, на которое наматывались черные ленты, и от них шла музыка.

— Тоже мне диковинка! — заметил Аарто. — Мы сами можем такой морок навести, что любую музыку услышишь, хоть погребальную, хоть плясовую.

— Или такую, от которой в пляс пустишься, пока не издохнешь! — улыбнулся Яри.

— А что морок? Люди-то ее по-настоящему делают так, что нам не понять! — возразил Хейкки. — Он сначала славным мужиком был, тот хозяин… Молодой еще, весельчак, балагур, все его любили — даже слишком. Поначалу гостей собирал, стол накрыт, жена рядом, двое детей, а потом стал шляться. То на танцах, то в каком-то большом месте вроде трактира, только с заморским названием**…

— И что было дальше?

— Однажды он не вернулся. Мы услышали, что его нашли в чужом доме, в ванне, где он вскрыл вены. Думали: хорошо, что не дома, семью еще удастся спасти… Но не спасли, хоть и старались. Хозяйка тоже начала пить, забыла про сына и дочь, и наконец мы с Сату сами подняли шум, чтобы кто-то выломал дверь, пока они там сидели голодные. После этого детей забрали, а хозяйка не пыталась их вернуть, да и сама потом сгинула.

— Да, ну и житуха у тебя! — заметил Аарто.

— Обычная домовая житуха, ни лучше, ни хуже, — грустно улыбнулся Хейкки. — Но тогда мы с Сату и ушли к Антти, решили, что лучше уж заботиться о временных жильцах, спокойнее, раз люди не умеют принимать помощь.

Нелюди долго шли в раздумьях, и белая ночь стала окрашиваться потусторонней синевой, удушливый запах станции сменился родными ароматами земли, дерева и моря. Затем они добрались до большого откоса, под которым виднелась зыбкая песчаная яма. Деревья нависали над ней, будто вцепившись в землю корнями на последнем издыхании. И острый глаз нечисти видел, как под этим песком копошатся мелкие упыри, по деревьям смолой текут слезы неупокоенных душ, а бездонное небо готово укрыть и тех, и других, дать хотя бы временный отдых.

— Что, ребята? — философски улыбнулся Аарто. — Поглядите только, какая ночь! Наша ночь, сразу видно! Наша земля! И мы все равно никому ее не отдадим.

— Не отдадим, — тихо подтвердил Яри.

— Это наша земля, — сказал Юха, прикрыв глаза.

— Это наша земля! — отозвался Хейкки, и все обнялись за плечи, подошли ближе к краю. Они шепотом произнесли воззвание, потом домовой снова затянул песню, которую его друзья быстро выучили и подхватили. Людям их пение могло показаться лишь дуновением ветра по дюнам, плеском воды в берегах. Но потусторонний мир слушал как завороженный эту невиданную колыбельную на четыре мужских голоса. А Юха произносил последние слова так, будто и в самом деле давал обещание.

*Русская народная песня, известна в исполнении фолк-группы «Иван Купала»

**Имеется в виду кафе «Сайгон» на Невском проспекте, где с 1964 по 1989 годы собиралась ленинградская богема