Ян шел по лесу в компании юной лесовицы Сэйд, которая увязалась за мальчиком, когда он решил «проверить ловушки». Строго говоря, он хотел просто поглазеть на гиблые места и на вредителей, угодивших в расставленную отцом западню, — как-либо вмешиваться ему было запрещено. Он уже носил с собой небольшой серебряный клинок, который мог убить мелкую нежить и даже обезвредить чудовищ покрупнее. Тем не менее Илья предпочитал, чтобы Яна сопровождал кто-нибудь из нечисти, и сейчас девочка, взявшая на себя эту миссию, была очень горда.

Мальчик в свою очередь поглядывал на Сэйд с досадой. Она была почти его ровесницей — до восемнадцати лет духи росли как люди, лишь после этого старение замедлялось и до двухсот лет они продолжали выглядеть на двадцать. Да и внутри, судя по всему, оставались такими же. Яна это немного пугало, порой он уже с тоской думал, что скоро начнет в чем-то обгонять Хейкки и Юху, которых привык считать наставниками, почти старшими братьями. А связи с привычным миром становились все более туманными.

Но пока они с Сэйд еще были на равных, и она будила в нем какое-то волнение и теплоту, которых Ян упорно не желал показывать. Возможно, потому, что у нее были такие же медные кудри, как у его матери на той фотографии, что осталась у Ильи. А вот глаза у Сэйд были иные — тоже какие-то рыжие, почти красные, как никогда не бывает у людей. В волосы она вплетала цветы и сухие ягоды, и свернувшись клубком, могла совсем слиться с лесным пейзажем.

— Сэйд, ты можешь идти нормально, а не скакать, как горная коза? — спросил Ян, когда девочка в очередной раз запрыгнула на высокую ветку и ловко приземлилась. — Наверное, ты в нее и превратишься! Или в белку — росточка-то ты соответствующего…

Сэйд нахмурилась. Ян, хоть и не со зла, задел больное место: она до сих пор ни разу не перекинулась, а лесовики-подростки всегда ждали этого момента с нетерпением. Изредка бывало и так, что вторая ипостась не получала материального выхода и вечно томилась внутри, не позволяя духу ни веселиться, ни исполнять природный долг.

— Посмотри на меня, Ян, — вдруг попросила она, и мальчик удивленно глянул ей в лицо, туда, где по белой коже пробегали солнечными зайчиками веснушки.

— Не так, — настойчиво сказала Сэйд, — в глаза! Почему ты боишься?

— Я не боюсь, просто Рикко научил меня, что этого не нужно делать, — возразил Ян.

— Рикко нудный старик! — заявила Сэйд и для убедительности топнула босой ногой. — У него взгляды застряли еще в позапрошлом веке. Между прочим, по гиблым местам он тоже не разрешает тебе ходить, но ты же пошел!

— Но и не запрещает, — хитро улыбнулся Ян. — Он же знает, что рядом всегда кто-то из вас вертится! От некоторых, правда, толку мало, но…

— Ах так! — воскликнула Сэйд и плеснула в Яна искорками энергии, которые сверкали подобно фейерверку и легонько, совсем не больно впивались в кожу. Он сморщился, прикрыл лицо локтем, а затем взглянул девочке в глаза — уже смело и уверенно. Провел ладонью перед ее лицом и выпустил собственную силу водяной прохлады, отражающей атаку и напускающей на противника умиротворение.

— Теперь ты смотришь, будущий проводник, — улыбнулась юная лесовица, — хоть и закрыл душу. Но я по крайней мере полюбуюсь на твои голубые глаза!

Ян смутился и даже с облегчением заметил, что они добрались до нужного места. Это был полуразрушенный дачный дом. Двор почти зарос сорной травой, но кое-где виднелись следы былого — серая от времени автомобильная покрышка, заржавевший велосипед, дырявое ведро. Ярко-алым пятном мелькнул пластмассовый детский кубик. Сам дом успел вылинять до блекло-бурого цвета, черепица покрылась нарывами коррозии, но в паре окон сохранились красивые витражные стекла.

За домом трава была короче и реже, и кто-то постелил сверху несколько обветшалых досок и фанерных листов. Под ними скрывалась неглубокая ровная ямка. Отец объяснил Яну, что там было место для закладки наркотиков, а ему об этой схеме рассказал леший. Для наркодилеров и клиентов Илья расставил в доме и дворе зачарованные сети, а потом лесовики приходили за их душами, пока Хийси не прибрал добычу к рукам. И сейчас за прогнившими стенами чувствовалась новая аура.

— О, похоже, там наши консервы! — азартно воскликнула Сэйд и побежала к дому. Ян слегка поморщился от этого слова и пошел за ней быстрым шагом.

— Мне кажется, что консервы эти тухлые, — заметил он, прощупывая странные флюиды.

— А разве в гиблом месте можно ждать иного? — резонно сказала Сэйд, и мальчик, не желая показаться робким, переступил порог.

Однако за стенами вместо плененных душ их встретило нечто иное. Два тела, похожие на человеческие, но какие-то изувеченные, будто криво сшитые чехлы, ринулись в сторону Яна, испуская едкий дым и запах разложения. Зловонная вязкая жижа текла из каждого «шва», и тела превращались во что-то невообразимое, размокшее и гнилое. Черная аура не только заменила души, но и будто выела все внутренности.

— Что это за дрянь?! — только и успел крикнуть Ян, когда одно из них ударило его в грудь — не кулаком, не рукой, а облаком дрянной массы, от которой обожгло лицо, глаза, а сердце словно сжали и с силой потянули наружу, сквозь ребра и мышцы. Он успел только сказать, чтобы Сэйд убегала прочь: на крик больше не хватало сил.

Но девочка не подчинилась будущему проводнику, потому что ее тело охватила страшная боль, неведомая юному и вечно здоровому лесному духу. Инстинкт подсказал, что сейчас произойдет то, о чем она давно мечтала, и дальше вел ее сам.

Успев сорвать с себя легкое платьице, Сэйд скорчилась на пороге дома, закричала от боли, но тонкий девичий голос быстро трансформировался в раскатистый лисий лай. Изо рта брызнула кровь, когда вытянулись клыки, суставы пальцев свело от растущих когтей. Но даже сейчас Сэйд куда больше волновала судьба Яна, упавшего без чувств на скользкий от черной дряни пол.

Чудовища тем временем стремительно обретали человечье подобие — швы исправлялись и исчезали на глазах, тела обретали нормальную пластику и гибкость, кожа очищалась. Все, вплоть до ухмылок на лицах, стало неотличимым от того, каким было при жизни. Но даже совсем юная демоница чуяла запах отродий мертвого мира, вселившихся в выеденные тела. А ее дикая ипостась чуяла вдвойне остро.

Еще чуть-чуть — и голодная человекоподобная нежить миновала бы порог проклятого дома и отправилась куда угодно, где только пахнет жизнью. Но они не сразу заметили лисицу, а заметив, попытались дать отпор своими едкими испарениями.

На мгновение лиса чуть не задохнулась, но это лишь добавило злости и она бросилась раздирать когтями едва затянувшиеся швы и разрывы. Нежить превратилась в нескладные, сломанные игрушки человечьего роста, осела на пол и расползлась, растворилась жидкой грязью в трухлявых половицах. Это ничего, дому все равно скоро гореть в жертвенном огне, а вот что будет с Яном?

Другая лесная нечисть сбежалась на зов юной лисы, в том числе и сам Рикхард. Он лучше всех хранил самообладание, быстро подхватил мальчика на руки и вынес его из пораженного места. Впрочем, как Сэйд поняла по лицу вожака, за судьбу Яна и сейчас никто не мог поручиться.

К тому времени она уже перекинулась обратно и осознала долгожданное событие, но ей было совсем не до торжества. Даже всегда бесстрастная Накки была в смятении, когда Яна доставили домой, а уж Илья сам стал похож на какого-то жуткого призрака. Несмотря на все снадобья и заклинания, оставшиеся после Антти, Ян не приходил в сознание: его кожа совсем посерела, веки не поднимались, лицо покрывал холодный липкий пот. А из ноздрей и ушей текла вязкая черная жидкость, хотя обычно у колдунов при столкновении с дурной аурой просто шла кровь. Если отравление было сильным, то яд выходил со рвотой — как у людей, так и у духов. Но Яна все не рвало, а темная дрянь набухала изнутри, пропитывая органы и ткани.

— Простите меня, — сказала Сэйд, глядя, как потрясенные духи толпятся у домика Ильи. Внутрь пустили лишь некоторых, а она боялась даже взглянуть на колдуна, его жену и маленькую Кайсу, будто сама навела беду на их семью.

— Да что ты, девочка! Никто тебя не винит, — заявила Силви и потрепала ее по рыжей растрепанной голове. — Зло уже было в этом доме, а ты не дала ему распространиться по лесу, как мы и учили. Если бы прозевала — возможно, не спасли бы ни Яна, ни других.

— Значит, его уже не спасти? — прошептала Сэйд.

— Вовсе нет! Мы непременно вытащим Яна, а в крайнем случае Велхо договорится с теми, кто выпустил его самого из Туонелы. Уж его сыну всяко туда рано!

Илья не слышал этих слов — он не отходил от постели сына, пытаясь реанимировать его всеми способами медицины и магии. Пускал ему кровь, обтирал снадобьями и вливал их в рот, каждую минуту слушал сердце и дыхание, которые становились все тише. И мысленно проговаривал руны, вкладывая в молитву все оставшиеся силы, предлагая богам свою жизнь в обмен на жизнь сына. Пусть даже он не станет шаманом, пусть у духов не останется проводника — к черту все, только бы Ян жил…

Жена улавливала эти мысли, но не осуждала Илью и сама тихо взывала к властителям вод, допытывалась, какой жертвы они желают на сей раз.

— Почему яд проник так глубоко? — перешептывались духи. — Что же там за нежить была? Ведь у Велхо с сыном такая сильная кровь! Видно, и вправду мироздание готовит нам очередные беды!

Хейкки все это время помогал Илье, не тратя время на разговоры. Вдруг, к изумлению колдуна, домовой прокусил острыми клыками свое запястье и поднес рану к губам Яна.

— Что ты делаешь?

— Наша кровь может вывести такой яд, — пояснил Хейкки. — Это большая нагрузка на сердце, и без крайней нужды лучше не пользоваться. Но мы именно так вылечили Антти после возвращения из мертвого мира, а Ян подросток с крепким здоровьем. Он должен выдержать, а если уж и это не поможет…

Домовой не договорил, но у Ильи в голове мгновенно пронеслась целая страшная цепь от этого «если». Как он будет жить без сына, да еще зная, что сам его упустил, что в роковой момент рядом с Яном оказался не отец, а неопытная девчонка, пусть и дух-хранитель? Простит ли себя когда-нибудь? Найдет ли смысл в жизни рядом с нечистью, или же отдастся безумному наваждению, которое уничтожит в нем все человеческое?

Тем временем Хейкки влил Яну в рот немного своей крови — глотательные рефлексы у мальчика пока не проявлялись. И вскоре по его телу пошли мелкие, а затем усиливающиеся судороги, он не открывал глаз, но дрожал и корчился так, будто хотел вырвать из себя что-то невыносимо жгучее. Илья коснулся руки сына и понял, что давление росло с каждой секундой, грозя разрывом сосудов.

— Теперь держись, — шепнул Хейкки, — оно так продлится некоторое время. Потом лихорадить перестанет, но чтобы все окончательно рассосалось, Яна придется еще поить нашей кровью. Хоть по несколько капель, но каждые два часа.

Илья кивнул и благодарно взглянул на домового. Мальчик тем временем содрогнулся с такой силой, что чуть не ударился головой о деревянное изголовье кровати, но они успели его придержать. И тут из его рта наконец вырвалась струя темной массы с кровяными прожилками, пахнущей гарью.

— Вот, началось! — почти воскликнул Хейкки и с силой надавил Яну на грудь. Вышло еще несколько сгустков и мальчик наконец задышал ровнее, а его веки дрогнули.

— Он выживет? — не утерпел Илья и растерянно посмотрел на Хейкки. Но тот безмолвно коснулся плеча колдуна и принялся растирать виски, щеки и шею Яна. Вроде бы они слегка порозовели, но Илья боялся, что это лишь самообман.

Через некоторое время состояние мальчика уже походило на сон, пусть и тяжелый, больной и беспокойный. Пришла Сату и помогла мужу помыть его, переодеть и привести в порядок постель. Илье домовые посоветовали отдохнуть и принять успокоительное.

— Пока трудно судить, когда Ян придет в себя, — призналась Сату. — Но дрянь начала выходить, Велхо, это главное! Ты теперь непременно в купальню пойди, попарься, чтобы ею не пропитаться, и ложись спать, а мы дом будем очищать. И в наших местах придется, и у постояльцев, а то вдруг кого зацепило…

— Спасибо вам! Только и сами найдите время вздремнуть, — сказал Илья, от души пожал Хейкки руку и обнял Сату, заметив, как подозрительно блеснули глаза никогда не плачущей демоницы.

Когда он вернулся из купальни, его встретил Рикхард. Илья прежде не видел лешего таким подавленным и поспешил сам подать ему руку.

— Велхо, я не знаю, как просить твоего прощения, — сказал он. — Мы все молимся о том, чтобы Ян скорее поправился, но этот позор с леса долго не смоем…

— Перестань, Рикко, ты делал все, что должен, и твои ребята тоже. А уж Сэйд и вовсе героиня! Я ее потом сам проведаю, отблагодарю и поздравлю с обращением, — пообещал Илья. — А то, что было в этом чертовом доме, — явно происки какой-то серьезной колдовской силы, которая очень постаралась затаиться. Вы же не всемогущи, иначе люди не губили бы лес из года в год.

— Так-то оно так, но видно, лесу и впрямь нужен новый хозяин, более молодой и проворный…

— С этим ты не торопись! Вот вылечим Яна, разберемся с этой заразой, тогда и поговорим, — ответил Илья, понемногу приходя в себя. Он простился с лешим и вернулся к сыну, рядом с которым сидела Накки. Она успела дать мальчику своей крови и теперь, положив руку на бледный лоб мальчика, нашептывала какие-то заклинания.

— Все теперь будет хорошо, Велхо, — заверила она мужа, и ее лицо осветилось легкой улыбкой.

— Почему вдруг не Илкка? — удивился он.

— Чтобы ты даже в такие моменты не забывал о том, кто ты есть, — серьезно промолвила водяница. — Ты наш повелитель, Водяной Змей, потомок лесной людоедки. И никакая временная слабость и горесть на это не повлияет.

— Спасибо, родная, — улыбнулся Илья. — И все же я боюсь, что беда с Яном как-то связана со смертью Антти. Может быть, высшие силы таким образом говорят, что не желают видеть моего сына в преемниках?

— Не думаю, Илкка, они же не изуверы. Изощренное насилие над человеком, да еще почти ребенком, — не их почерк.

«Если только это не мое наказание» — подумал Илья. Обняв жену и поцеловав перед сном дочку, он вернулся в их с Яном комнату, зажег ночник и улегся. Тяжелое, но равномерное дыхание сына успокаивало, да и воздух очистился благодаря верным домашним хозяевам. Слова Накки разбередили прежнюю тревогу, но помимо того, ему было необходимо отвлечься, и он снова взялся за рукопись старой Кайсы. На сей раз перед глазами возникла кухня в избе ведьмы, где часы мерно постукивали, а печь еще хранила тепло. Зарево от уходящего солнца давно погасло, воцарилась тихая и прохладная северная ночь.

Кайса смотрела в окно и размышляла, изменится ли что-то в лесах, озерах, болотах и гранитных скалах после стольких оборванных жизней. Ведьма не так уж давно жила на свете, но не раз задумывалась о том, как же велик раскол между людьми и мирозданием. Высшие силы не заступятся, вся надежда на их потомков, заброшенных на землю, бродящих между мирами и скрывающих собственную боль за авантюрами и страстью…

За стеной спали дочери в кроватке, сколоченной отцом. Минуло уже достаточно времени, чтобы они поняли, что он больше не вернется. Роха еще плакала по вечерам без его сказок и колыбельных, а старшая Айну чаще отмалчивалась или шептала под нос какие-то неразборчивые слова. Кайса боялась вслушиваться — с недавних пор преемственность колдовского дара перестала казаться ей благом.

Она позволила Ханну подойти к девочкам и коснуться их щек и лбов, чуть влажных от сонной испарины. Дух благословил детей на спокойный сон и ясность рассудка, но также попросил ночных божеств о чем-то еще. Кайса не допытывалась: Ханну до сих пор оставался для нее загадкой, но в его верности она не сомневалась, а остальное… Разве нечисть не имеет такого же права на сокровенное, как и люди?

Потом они с лесовиком пили кофе на кухне, из любимых семейных кружек — бежевый фарфор, трещинки, напоминающие роспись, вечные разводы от ароматной гущи… Кайса не впервые покидала насиженное место и научилась не привязываться к вещам, но теперь ей приходилось бросать гнездо, свитое с родным человеком, полное общих воспоминаний. Сердце рвалось от тоски, но ум подсказывал, что раз она может дышать без Рейно, то тем более переживет потерю этих кружек, узорного пледа, прялки, которую он смастерил своими руками. Жестокая мысль, но жизнь еще жестче.

— Спасибо тебе за теплоту, Нойта, — наконец нарушил безмолвие Ханну, — я знал многих ведьм, которые принимали нашу поддержку как должное и не уделяли взамен даже каплю душевности. Пытались спрашивать с нас как с людей, но платили как существам низшего сорта.

— Я помню о твоей награде, Ханну, — бесстрастно промолвила Кайса, и лесовик заметно смутился.

— Ты не так поняла мои слова! Я бы по-всякому тебе помог, ты же знаешь…

— Знаю. Но я никогда не забываю о своих обещаниях и не буду пользоваться твоими принципами ради выгоды. А кроме того…

Кайса устало прикрыла глаза и добавила:

— Кроме того, я сейчас просто не могу оставаться одна. Да, у меня есть дочери, но их самих обогревать надо…

Она поднялась, отодвинула стул и снова подошла к окну, за которым совсем стемнело.

— Я бы тоже не хотел пользоваться твоим состоянием ради похоти, — строго заметил Ханну, приблизившись сзади. Его дыхание обжигало больно и сладко, словно пламя домашнего очага или костер на лесном привале.

— Я знаю, и именно поэтому обратилась к тебе, — заверила Кайса и впервые за вечер улыбнулась. — Но не стану скрывать, твое желание до сих пор мне льстит. И давай не будем спорить, кто кем пользуется, Ханну.

Она поцеловала лесовика в щеку и лукаво прищурилась.

Парень чуть отстранился и посмотрел в голубые глаза, очаровавшие его с первой встречи. Да, ей уже не двадцать, как в ночь их знакомства, когда духи и люди прославляли Кекри, но годы и перемены сделали ее еще прекраснее, тело окрепло и налилось после родов, тени под глазами и горестные складки в уголках губ подчеркивали сонное чувственное очарование ведьмы. Оставалось лишь его разбудить.

Угадав его мысли, Кайса добавила:

— По крайней мере, среди нелюдей ты станешь у меня первым, а то и последним — кто теперь знает…

— Не зарекайся ни от чего, Нойта, — ответил Ханну и бережно поцеловал ее в лоб.

— Ладно, не буду, — благодарно улыбнулась женщина. — Только постелю на полу, не могу в нашей с мужем кровати. Надеюсь, ты поймешь?

— Ты это мне говоришь? Я родился в лесу, и моей колыбелью были брошенные птичьи гнезда, охапки листьев да трухлявые пни. А ты уже оказала мне высокую честь.

— Сейчас я прошу тебя забыть, что я ваша проводница и повелительница, не щадить ни мое тело, ни гордость. Мне хочется сдаться кому-то на милость, и пусть лучше это будешь ты…

Кайса вновь отвернулась, выдохнула и пошла к прежней супружеской горнице. По пути она тихо сказала, не глядя на лесовика:

— Дай мне немного побыть одной, хорошо?

Ханну безмолвно кивнул, и она скрылась за дверью.

В спальне Кайса прикоснулась к аккуратно застеленному ложу, которое помнило столько теплых ночей, сладких снов и радостей наяву. На нем же рождались обе дочери. Любимые вещи Рейно она уже собрала — что-то решила сохранить на память, остальное приходилось сжечь, чтобы не растащили бывшие односельчане. Напоследок она закрыла глаза, беззвучно проговорила руны, исцеляющие душу. Хотелось выпить немного легкого подогретого вина, которое они с Рейно любили пригубить на Йоулу* и годовщину свадьбы. Ей казалось, что это успокоило бы ее измученные нервы и помогло безболезненно покориться другому мужчине. Но вина в доме не осталось, да и праздники все стремительнее блекли в памяти.

Быстро смахнув единственную слезу, Кайса расстелила простыню поверх коврика на полу, сняла рубаху, юбку и шерстяные чулки, прошлась по деревянным половицам босая и в одной тонкой сорочке. Сердце чуть притихло, хотя женщину все еще пробивал озноб. Но в этом несомненно было что-то приятное, особенно когда Кайса подумала, что и Ханну, вероятно, волнуется перед воплощением давней мечты. Она знала, что под личиной лесных духов, жесткой и колючей как хвоя, порой скрываются самые трепетные чувства.

— Ты можешь войти, — вполголоса позвала она, не глядя на дверь. Когда послышались осторожные шаги босых ног, все-таки обернулась. Ханну успел сбросить рубаху и брюки, остался только в подштанниках, и это немного успокаивало, придавало всему происходящему мирный домашний налет. А его тело Кайса не раз видела и в былые времена, когда духи при ней плескались в озере и бегали нагишом друг за другом. Сейчас она по-новому взглянула на широкие плечи лесовика, бледную кожу, сильные жилистые руки, которым ничего не стоило и свернуть шею чудовищу, и наколоть дров на всю зиму, и приласкать ребенка. Ханну потерся щекой о ее волосы, и ей снова стало горячо, но уже куда более уютно.

— Только не надейся быстро от меня отделаться, — шепнул лесовик, поцеловав ее в затылок. — Я слишком долго ждал и теперь хочу познать каждый твой волосок и каждую родинку.

Кайса зябко повела обнаженными плечами и он поочередно поцеловал их, обнял ее за талию и привлек к своему торсу.

— Неужели на твой счет это долго? — спросила она задумчиво. — Впрочем, какая разница? Сейчас тебе решать, Ханну, а мое дело повиноваться твоим желаниям.

— Тем лучше, Нойта, — ответил парень, — ты и так слишком долго не давала слабину.

И он действительно не пощадил ни тело, ни гордость, расплатился за каждый день и год, когда молча по ней тосковал, желал познать как женщину, а не как могущественное существо из иного мира. Он выведал все тайны, скрытые под одеждой и суровым нравом, сглаживал неловкость и боль горячими поцелуями, перебирал светлые локоны, чувствовал под грубыми ладонями ее мягкий живот и красивые груди. Удивлял изысканной нежностью и властным напором, и она отвечала тем же. Он врывался в податливое лоно и с упоением слушал ее сдавленный стон, когда она сжимала зубы, чтобы не разбудить детей. Его женщина, такая трепетная, доверчивая и уязвимая, — пусть и на одну ночь.

Вконец истомленная, Кайса вытянулась на влажной простыне, и Ханну, тоже почти исчерпав силы, повернулся на бок, чтобы ею полюбоваться.

— Теперь во всех моих потомках будет и капля демонической энергии, — сказала она с улыбкой. — Я сохраню ее в себе и передам им как смогу. И чую, что они оправдают мои ожидания.

— Не будь так самоуверенна, Нойта, они могут избрать другой путь, — покачал головой Ханну, — и это нужно уважать.

Она ничего не ответила, только прижалась щекой к его плечу и поцеловала в шею. Телу еще было сладко, но морок страсти стремительно таял, и несмотря на общую наготу, она вновь становилась ведьмой-проводницей, а он — духом-хранителем. Завтра им предстояло расстаться: Ханну был потомком Тапио, а Кайса согласилась служить мертвому миру, и отныне ей стоило надеяться на иную нечисть — куда менее мудрую и деликатную. Но она знала, что никогда не забудет его и не сможет больше разделить ложе ни с одним мужчиной, будь то человек или дух.

*Финское название Рождества