Даша лежала на диване, который Сату застелила простынкой и расшитым одеялом. Домовые приютили девочку на ночь, и теперь женщина сидела у ее изголовья и напевала древнюю колыбельную. Илмари, прижавшись к матери, разглядывал маленькую гостью, но не трогал ее энергию: родители уже понемногу учили домовенка своей этике.

Сам глава семейства безмолвно стоял у двери: на пару мгновений ему показалось, что он на месте Даши видел девочку из первого дома, который охранял сам, дочку кузнеца-хуторянина, попавшего под чары ведьмы. В том доме Хейкки и познакомился с Сату. Они не показывались детям, но те чуяли их заботу, делились вареньем и спелыми яблоками, пускали в свои бесхитростные и светлые сновидения.

Но откуда ей взяться здесь? По человеческим меркам у нее самой давно внуки должны быть…

Однако Хейкки не был бы домовым, если бы не стряхнул вовремя эту безумную мысль. Он подошел ближе, взял сына за руку и спросил Дашу:

— Как ты, маленькая? Испугалась?

— Нет, — помотала головой Даша, — просто что-то сильно кололо вот здесь, как иголкой, а сейчас уже прошло…

— Ничего, мы угостим тебя сладким чаем, чтобы никаких иголок больше не было, а потом будешь смотреть хорошие сны, — сказала Сату.

— А где Мила? Она придет мне спокойной ночи пожелать?

— Нет, мышонок, Миле тоже надо отдохнуть, у нее был трудный день. Завтра утром ты ее непременно увидишь.

— А папа?

Даша устремила на домовых тревожные карие глазки, и Хейкки, чуть помедлив, сказал:

— Он заблудился в лесу, Даша.

— И больше не придет?

— Нет, — осторожно произнес Хейкки, коснувшись ее лобика. Но аура оставалась спокойной и теплой, ушел лихорадочный жар, который домовой ощущал в гостевых апартаментах целый месяц.

— Наверное, его волки съели? — робко спросила Даша.

— К счастью, нет, сегодня все волки дома спят! — шутливо заверил Хейкки. Тем временем чайник весело засвистел на огне и Сату налила для девочки чаю с ложечкой меда.

— А можно я тоже вас угощу? — спросила Даша. — У меня вот что есть!

Она вытащила из кармашка своего платья, висящего на стуле, горсть леденцов в блестящих обертках и протянула домовым.

— Этому мы всегда рады! — сказал Хейкки, оставил себе одну конфету, а остальные передал жене и сыну. — Спасибо, Даша! А знаешь, как своего домового порадовать?

— У нас есть домовой? — удивилась Даша.

— Сейчас нет, но когда у тебя появится новый дом — непременно будет, — заверила Сату. — Даже если ты его не увидишь, знай, что он следит за порядком, выгоняет непрошеных гостей, отводит плохие сны. Но только когда он сам в хорошем настроении! А если домовой расстраивается, то и цветы вянут, и животные болеют, и у хозяев пропадает аппетит и сон.

— А почему он расстраивается?

— У него много печалей, тебе рано все это знать. Но если всегда будешь убирать игрушки, мыть за собой посуду, не оставлять объедки где попало, не обижать домашнюю живность, — он точно будет рад. Еще домовые любят всякие вещицы, которые хозяйки своими руками делают. Умеешь что-нибудь?

— Я рисовать люблю, — заулыбалась Даша, — правда, еще плохо умею, Мила обещала меня научить! Можно вам показать?

— Конечно, только завтра, а сейчас уже пора спать, — сказала Сату, заметив, что у девочки слипаются глазки. Когда она задремала, супруги еще немного постояли над ней, потом принялись укладывать сына и готовиться ко сну сами.

— На эту ночь постоялый двор заслужил отдых, верно, Хей? — тихо спросила Сату.

— Верно, кетту*, да и легче стало дышаться без этого подонка, — кивнул муж. — Но я боюсь, что настоящая опасность все еще где-то рядом. Надеюсь, что Велхо успеет во всем разобраться, да и сам, конечно, буду начеку, но кто знает… Когда-нибудь удача может и отвернуться.

Сату притихла, памятуя о многих домовых, которым приходилось бежать из гиблых домов или оставаться и умирать от черной ауры, до последнего держась за руки. Будучи совсем молодой и счастливой женой и матерью, она, разумеется, не желала ни того, ни другого. Но как дух-хранитель, умела принимать волю своих прародителей и надеялась только на то, что муж с сыном останутся рядом.

Она коснулась его руки, Хейкки устало улыбнулся и поцеловал жену в лоб.

Накки отвела Милу на кухню, где Илья развел в очаге огонь с особыми травами, и усадила на стул. Он встал у девушки за спиной и начал проговаривать руны, снимающие защитный блок в памяти. Это была болезненная процедура, которую люди иногда не выдерживали — теряли сознание или впадали в истерику. Но Илья надеялся на ее крепкую психику, а без тех воспоминаний ей было бы куда труднее осознать новую реальность.

Коричневый горький дым окутал голову Милы, заклинания проникли в рассудок, вскрывая его как зарубцевавшуюся рану, выпуская гной и заживляя силой огня. Но девушка терпела, хотя ей было все труднее держаться прямо без помощи водяницы. Наконец Мила вскрикнула, и Накки пришлось надрезать ей плечо, чтобы ослабить кровяное давление. Из носа у девушки тоже потекла кровь, и наблюдая, как капли падали на подстеленную ткань, Илья вдруг почувствовал странное волнение, смешанное со злостью, непохожее на языческий экстаз, какой он испытывал на ритуалах. Он еле успел одернуть себя, когда Мила стала приходить в сознание, — на этой грани в несколько минут с ней было нужно установить контакт, иначе рассудок мог сильно повредиться. Илья наклонился над ней, взял за подбородок и четко произнес:

— Почему вы с Дашей заблудились в лесу?

— Потому что нас туда заманила девушка, — сказала Мила медленно, вяло, но вполне осмысленно.

— Как эта девушка выглядела?

— Как какой-то сказочный персонаж: у нее были клыки, когти и какие-то зеленые травинки в волосах.

— Как она себя назвала?

— Лесовица или болотница…

— Что она хотела с вами сделать?

— Она сказала, что отпустит меня, если я отдам ей Дашу.

— Что было потом?

— Появились Яри и Юха, они защитили нас и что-то ей сказали, но я не поняла, о чем речь. Потом вроде отвели нас обратно в гостиницу, и дальше я не могу вспомнить…

Тут Мила тряхнула головой, поморщилась от прилива боли и добавила:

— Нет, вспомнила: я видела у Яри такие же когти! Мне не померещилось, точно видела… Только почему они потом пропали?

— Они не пропали, просто здешняя нечисть наводит специальный морок, чтобы гости ничего не заподозрили. А тогда твое сознание, так сказать, обнажилось от столкновения с магией, и барьеры слетели.

— Понятно, — задумчиво промолвила Мила. Накки поднесла влажное полотенце и промокнула кровь и испарину на ее лице. Илья немного помолчал и спросил:

— А тебе неприятно, что у него такие же когти?

— Да теперь уже без разницы, — слабо улыбнулась Мила, — я его все равно люблю.

— Вот и чудесно, — мягко сказал Илья. — Подумай сейчас об этом и засыпай, тогда быстрее восстановишься. А утром поразмыслим, как быть дальше.

Видя состояние девушки, Накки решительно повела ее спать. Перед этим она спросила Илью:

— Позвать кого-нибудь из домовых, чтобы прибрались на кухне после ритуала?

— Пока не нужно: я еще выпью кофе напоследок и сам распоряжусь насчет этого. А перед сном зайду в кабинет, гляну кое-какие записи. Так что ты не жди, могу и засидеться!

— Будь по-твоему, — кивнула жена и скрылась вместе с Милой.

Однако варить кофе Илья не торопился. Он не мог отвести глаз от окровавленной тряпицы на полу — знакомый аромат дразнил все больше, пробуждая и удовольствие, и мандраж. И не мог понять, что с ним творилось. Он же едва не сорвал столь ответственный ритуал, попав во власть необъяснимого голода! И тем не менее снова хотел принюхаться и впитать хоть несколько капель, пока кровь не свернулась и не утратила живой вкус.

Затем в голове отчетливо зазвучали голоса, но они ничего не желали объяснить, а только подстегивали.

«Отведай!» — шелестел голос, похожий на движение чешуи по сухой листве.

«Отведай!» — вторил вкрадчивый женский шепот.

«Отведай!» — дребезжал старческий надтреснутый голос, в котором звучали знакомые нотки.

«Отведай!» — подхватывал целый хор голосов-призраков, сливающийся с треском огня в очаге и шумом волн на заливе. Голова загудела, Илья даже закрыл уши, прекрасно зная, что это не поможет. И рассудок, окончательно проваливаясь в туман, успел подсказать: «От одного раза ничего не случится. Сделай то, чего они хотят».

Илья поднял кусок ткани — по чьей-то воле кровь еще даже не подсохла. Поднес ко рту, слизнул совсем немного и поначалу ничего не понял. Кровь как кровь, и с чего вдруг неведомые силы так на этом настаивали?

И в следующий миг его затошнило, а разум стремительно возвращался и пел совсем по-другому — что это кровь Милы, девушки с чистой душой, дочери покойного друга, которую он знал совсем ребенком и поклялся защищать. Как можно было пойти на поводу у каких-то мутных грез и совершить подобную гадость?

«Похоже, в этот раз я всерьез переутомился» — заключил Илья, напившись воды и приняв успокоительное. Когда полегчало, он поспешил в кабинет, когда-то принадлежавший Антти. Кое-что старый шаман забрал с собой на родину, но и здесь осталось много ценных книг, манускриптов и магических артефактов.

Однако сейчас Илью интересовала рукопись в потертой серой обложке — множество пожелтевших листов, исписанных мелкими буквами, испещренных рунами, хранящих множество тайн о богах, природе, человеческом теле и сознании. Он редко притрагивался к записям старой Кайсы, боясь, что хранящееся в них зло и горе навредит дочери, носящей ее имя. Но сейчас колдун почему-то был уверен, что именно в них кроется ответ на мучивший его вопрос.

Он до сих пор помнил свой сон во всех деталях, но с момента Ваппу его обоняние наяву обострилось и стало неадекватно реагировать на человеческую кровь и раны, даже самые незначительные. Тут Илья не мог ошибиться, и это очень его напрягало. Прежде он относился к крови как к естественному топливу для жизни и ритуалов, без всякого страха и трепета, но теперь она пробуждала необъяснимое волнение — и с каждым разом все более острое, преступное и оттого приятное.

И сегодня он убедился, что с этим надо разобраться прежде, чем волнение окончательно притупит разум и брезгливость. Спрятать эмоции подальше и принять факты, а к ним оставался только один ключ — прошлое страшной лесной ведьмы, которое она не постыдилась записать, пусть и в магических знаках. Но Илья сталкивался с риском на каждом заказе, и мертвая Катарина Хиетала уж точно не опаснее живых беспринципных колдунов, которых он успел уничтожить.

Он сел в кресло и принялся читать уже знакомые главы, только более внимательно, а затем и те, в которые прежде боялся заглянуть. И прошлое Кайсы вновь простиралось перед глазами в красках, лицах, мелодиях, как тогда в капище.

Ведьма сидела на смятой постели, вцепившись в растрепанные белые волосы. Окна в избе были забиты ставнями, человеческий мир снова остался по ту сторону. В деревне царили погромы, брошенные хозяйства, осиротевшие семьи, плач детей да собачий вой. А лес стоял черный и омертвелый, пропитанный аурой и кровью, — как и предсказывал Ханну. И духи стали гибнуть наравне с людьми, девы-хранительницы не успевали доносить детей до срока, парни до последнего бились с нежитью, но ее было слишком много, она была пресыщена и сильна.

Мужа увезли среди ночи, разбудив детей, и никто его больше не видел. Дочери притихли в своей горнице, домовой приносил им еду и убаюкивал, банница умывала и расчесывала девочек. А ближе к ночи явился Ханну, без стука и приглашения, стащил Кайсу с кровати, сунул под студеную воду из рукомойника, вытер ей лицо и заставил наконец взглянуть в зеркало. Она упиралась, вцеплялась в простыню, даже пыталась брыкаться и царапаться, невзирая на его собственные когти. А потом разрыдалась по-бабьи, умоляла оставить ее в покое, но лесовик не поддался.

— У тебя дочери растут, Нойта! — сурово произнес он. — И мироздание оставило тебе жизнь, так не смей отвергать этот дар! Думаешь, муж хотел бы видеть тебя такой?

— Да пусть оно подавится, твое мироздание! А мой муж хотел бы жить! Что мне делать — на чужбину податься, где я с детьми никому не нужна, или прятаться, как крыса, до конца жизни? А какая разница, если потом все равно сдыхать, и даже в Туонеле я Рейно не найду? Зачем!..

— Не заставляй меня дерзить тебе! Ты сейчас говоришь как глупая человеческая баба, и я-то стерплю, а вот высшие силы не простят. Лучше всего тебе замолчать, лечь и уснуть, а я утром помогу прийти в себя. Просто послушайся меня хоть раз!

Кайса только теперь заметила, что Ханну гладит и укачивает ее в своих могучих руках как маленькую, притом что она все еще в одной рубахе. Но не глупо ли смущаться телесной наготой, раскрыв душу до такой степени?

Ханну укутал ее одеялом и напоил теплым отваром, после которого ведьма наконец впала в забытье. Поутру она проснулась от его прикосновения к плечу и невольно зарделась.

— Вставай, уже рассвело! Дети пока спят, я никому не давал их беспокоить, — заверил лесовик. — Кашу старик сварил, буди их и сама непременно подкрепись.

— Спасибо, Ханну! И прости за то, что нагородила сгоряча, — сказала Кайса, поднимаясь и нашаривая платье на полу. — Но я пока не знаю, как жить без Рейно, пусто у меня внутри как в трухлявой бочке. А как дочерей на ноги поставить?

— Вот это уже иной разговор, узнаю родную Нойту! Твой дар поможет укрыться в других деревнях, а то и в городе. Мы всегда поддержим — те, кто остался, по крайней мере. Уж с голоду вы не умрете, а когда все немного уладится…

— Да что ты мелешь, Ханну? Как такое может уладиться? — крикнула ведьма, уставив на него побелевшие от гнева глаза.

— А ты думаешь, мне все равно? Но если я вместе с тобой буду страдать, лес никогда не возродится! Все идет по кругу, и надо уметь отпускать, иначе не будет умершим покоя. Когда-нибудь ты поймешь, что я прав.

Немного помолчав, Кайса оделась и вновь посмотрела в зеркало, вспомнила свою наставницу Илту, которая прошла через такой же ад, но уцелела, вытащила себя и осиротевшую ученицу, оставив кровавый след. А ведь она ничем не хуже, иначе Ханну бы так с ней не возился. Нечисть ничего не делает просто так…

— Что же, я попробую жить дальше, но сначала мне нужно завершить здесь одно дело, — произнесла Кайса. — Точнее, три: я назову тебе их имена. Эти люди должны навсегда исчезнуть, а ты получишь достойную награду.

— Разве ты когда-нибудь нас обделяла? — удивился Ханну.

— Сейчас я говорю о другой награде, — ответила Кайса, подавив дрожь в голосе и не отведя глаз, чтобы они сказали молодому нелюдю все, для чего не хватило слов.

Вдруг вспомнилось, что именно так говорил своей несчастной снохе мерзавец Тиму, сосед Рейно из родной деревни. Говорил незадолго до того, как Кайса перерезала ему глотку, и именно тогда, над его заплывшей жиром тушей, девушка впервые подумала, как нелепа и лицемерна эта неприкосновенность человечьего мяса. Ведь над душой люди изгаляются как хотят, а те коровы, свиньи и гуси, которых они спокойно пускают под нож, потолковее иного человека будут…

Хэллвети**, да что лезет в голову, Нойта, опомнись! То-то и Ханну уже подозрительно глядит, будто не уверен, что именно ему предлагают.

Наконец вроде успокоился, бережно коснулся ее щеки и кивнул.

— Признаться, не ожидал такой щедрости! Ты уверена?

Кайса кивнула, и Ханну ободряюще улыбнулся.

— Ну, если такова твоя воля — кто я такой, чтоб отказываться? Но сейчас все-таки приведи себя в порядок и поешь.

— И упрямый же ты, Ханну, — проворчала ведьма и впервые за много дней тоже смогла улыбнуться.

Первый из тех троих соседей, Армас, сам пожаловал однажды ночью, когда дети уже легли. Он давно пускал на Кайсу слюни и охотно поучаствовал в доносе на ее мужа: теперь вдова, которую односельчане считали колдуньей, казалась легкой добычей, а в ее связи с темным миром он ни на грош не верил. И взирал на нее с порога с обычным мужицким торжеством, с каким прежде охмурял и бросал глупых неопытных девчонок.

Армас напоминал ей Тиму, хоть и был куда моложе и красивее — статный кудрявый блондин, не по-сельски подтянутый и лощеный, похожий на шведа. Но его серые глаза под густыми ресницами смотрели так же маслянисто и липко, выдавали всю потаенную грязь и неумение любить. И Кайса брезгливо отдернула руку, когда Армас, поздоровавшись, вздумал ее поцеловать.

— Кайса, ты бы так не огрызалась, — усмехнулся мужчина. — Не сегодня-завтра тебя выгонят из дома с детьми, и куда ты попадешь — одному богу ведомо, хоть за Уральские горы! Ты и так дольше многих засиделась, даром что муж у тебя государственный преступник!

— О да, Армас, ты-то о преступлениях моего мужа знаешь лучше всех! — отозвалась Кайса, недобро блеснув голубыми глазами. — Теперь решил и на меня донести?

— Скажешь тоже! Зачем добру пропадать? — прищурился Армас. — Ты мне нравишься, а тебе мужское плечо теперь ох как пригодится! Будешь умнее и ласковее — я все устрою, тебя не тронут, или, на худой конец, вышлют в более уютное местечко. И сама не пропадешь, и девок вырастить сможешь.

Он понизил голос и почти прильнул губами к ее уху.

— А если очень постараешься — может, и замуж возьму, и тогда вообще будешь как за каменной стеной…

— Ты серьезно думаешь, что я соглашусь?

— А то я бабскую природу не знаю, Кайса! Подумаешь, один ушел, другой пришел! По-твоему, ваши соседки, тоже вдовы с детьми, долго рыдать станут? Всем мужик нужен, а их-то в волости мало осталось! Кто успел — тот и съел, как говорится, а ты уже не девочка, так что умерь запросы.

Кайса едва не рассмеялась: даже будь Армас порядочным и добрым парнем, она бы не посмотрела на него как на супруга, потому что это место навсегда было занято. Но он и не пытался хотя бы таким притвориться! Искренне верил, что она пойдет за ним, как корова или лошадь за расторопным хозяином, и ведь не один такой в их деревне… Воистину, выжить среди таких мужиков можно только если ты ведьма или демоница. И она, Кайса, выживет, по крайней мере сегодня.

Армас расценил ее улыбку как согласие, или хотя бы готовность поторговаться, и провел ладонью по талии. Затем коснулся бедра и грубо ущипнул через одежду.

— А ты еще в самом соку, Кайса!

Уверенный в покорности Армас жадно заткнул ей губы поцелуем, но в следующий миг отпрянул и заорал от боли, прикрывая рот, из которого ручьем потекла кровь. На ощупь, трясясь и всхлипывая, он сообразил, что лишился части нижней губы, и с ужасом посмотрел на женщину. Та невозмутимо жевала, даже не думая скрывать произошедшее святотатство.

— Ты… — попытался сказать Армас, бледный как полотно, с вытаращенными глазами.

— Кто успел — тот и съел, — промолвила ведьма и улыбнулась, показав окровавленные зубы. Мужчина согнулся в рвотном позыве, затем, кое-как распрямившись и зажав рот, схватился за кухонный молоток для мяса. Но не успел замахнуться — свалился ничком, а из его шеи торчали увесистые портняжные ножницы. Позади стоял старый домовой и с тревогой покачивал лохматой седой головой.

— Я не стал ждать разрешения, Нойта, — сказал он, — а по-хорошему должен был вмешаться сразу. Ты по опасному пути идешь!

Но Кайса будто оцепенела и опомнилась лишь когда пришел Ханну и взвалил труп на плечо, а старик быстро смыл следы крови. Она оставила детей на домового и пошла за Ханну в лес, который посреди зимы стоял голодный и злой. Вместо прежнего серебряного блеска снег лежал слоем плесени, деревья в изморози походили на дряхлых стариков, ждущих смерти как избавления.

Нижний мир все еще пировал — это было его время, а живых духов, детей Тапио, способных ему противостоять, осталось совсем мало. И его создания взирали на ведьму и лесовика жадными глазами. Жирные черные шершни кружили над голыми кустарниками, мохнатые пауки ползли по обледенелой коре, черви, покрытые ядовитой слизью, извивались по земле кольцами, — уродцы, порожденные кошмарами, которые пережили и сотворили люди.

Ханну сбросил тело наземь и сказал:

— Будешь упокоивать душу?

— Не заслужил, — пожала плечами Кайса. — Пусть думают, что он замерз, а потом звери обглодали. Хотя будут ли думать? Сейчас время такое, что человеком больше, человеком меньше, — никто, поди, и не заметит.

— Да, Нойта, — вздохнул Ханну. Но вдруг их накрыла огромная тень, заслонившая небо. Кайса невольно вскрикнула, споткнулась, набрав снега в сапоги, и Ханну быстро ее поддержал. Из тени соткался женский силуэт с длинными черными волосами, покрытыми инеем, и худым лицом. Темные провалы без зрачков бездумно взирали на путников, под тонкими губами скалились белоснежные зубы. Плечи существа окутывал полупрозрачный плащ, усыпанный снежной пылью, силуэт облегало одеяние из змеиной чешуи. Ног не было видно, подол плаща скользил по земле беззвучно и оставлял морозный след.

— Аяттара***, — тихо промолвил Ханну, — пришла за добычей…

— Верно, лесовик, — глухо сказала Аяттара и улыбнулась. — Только я свежее мясо люблю, почти как свежие души, а вы мертвечину приволокли, да еще надкушенную! И что же мне с вами делать? Особенно с тобой, Нойта!

— Понимаю тебя, — произнесла Кайса, — живое мясо куда лучше! Но и душа мне самой нужна. Может быть, мы сговоримся по-другому?

— А ты смелая, ведьма! — заявила демоница. — Давно я здесь таких не видала. Вправду не боишься или у тебя надежные друзья?

— И то, и другое, а еще отступать некуда, — призналась женщина, сжав руку Ханну.

— Что же, тем лучше. Мясо станем делить поровну, а души отдавай мне — и не будут тебе страшны ни людской закон, ни их пересуды. Бойся только себя, Нойта, — сказала Аяттара и повелительно протянула ей ладонь. Она провела по коже ведьмы черным когтем, затем так же проколола собственную руку и капли крови упали на снег.

Едва они растаяли на белой поверхности, Аяттара исчезла, но лесовик и ведьма не успели перевести дух — из-под массивной ели кубарем вырвался чудовищный медведь с черной шерстью и белыми глазами, из которых струился усыпляющий серебристый свет. А разинутая пасть источала зловоние, зверю не терпелось умертвить путников и отведать их плоти.

— Что это за зверь? — шепнула Кайса, ухватившись за рукав лесовика.

— Отпрыск Хийтолы. Он скорее всего давно подкараулил нас, но остерегался нападать, пока рядом была Аяттара, — отрывисто сказал Ханну. — Но ты не бойся!

Последние слова он почти выкрикнул, быстро толкнул ее к неглубокому оврагу, где ведьма кое-как укрылась, и бросился навстречу медведю. Ханну вцепился когтями в его незащищенное горло, призвав на помощь энергию тепла, и медведь взревел от ожога. По его груди и брюху потекла едкая мутная жижа, испачкавшая куртку Ханну, из-под стремительно тающей плоти показались кости. Но чудовище быстро опомнилось и ударило лесовика лапой так, что он врезался спиной в дерево.

Кайса выскочила из оврага и подоспела, когда зверь навалился на парня всей тушей и едва не раздавил железными лапами его голову. В пылу ярости и желания спасти его она метнула нож почти не глядя — но он угодил прямиком в глаз чудовища. Медведь снова вскинулся, яростно завыл и повалился на бок, а Ханну наступил ногой ему на шею и стал давить. Оголившиеся кости треснули и призрак издал последний страшный вой, а потом затих и стал превращаться в прах, смешанный со снегом.

Ведьма смотрела безмолвно и неподвижно, и лишь когда Ханну сжал ее лицо в своих жестких звериных ладонях, выдохнула и посмотрела на него. Она не раскаивалась, но и хорошо ей тогда еще не было.

— Теперь иди домой, а все остальное я возьму на себя, — резко произнес Ханну и даже встряхнул ее. — Ты слышишь, Нойта? И плевать мне на Аяттару, я сам пойду в междумирье, но ты больше не переступай законов! Старик прав, не боишься за себя — подумай хоть о детях и внуках.

— У каждого свой путь, Ханну, — бесстрастно ответила Кайса. — И я надеюсь, что мои потомки вырастут способными себя защитить. А я… раз уж однажды не отстояла свою землю и вашу вотчину, значит, теперь моя битва будет здесь. И живой я больше не сдамся.

…Илья медленно перелистывал страницы и голова наливалась свинцом, а на лбу выступала испарина, которую он забывал вытирать. Истории убийства двух других соседей были описаны скупо — видимо, при них Кайса не присутствовала, а детали Илья уже знал от малочисленных современников. Но и то, что он успел прочесть раньше, проворачивалось холодным лезвием под ребрами. Больше некого было спросить, когда же Кайса обезумела, или всегда оставалась искусной и невозмутимой убийцей. Но куда важнее был вопрос — не передались ли ему вместе с даром и ее дикие наклонности? А если передались, то и Яну тоже? Эта мысль, пожалуй, страшила больше всего.

Поначалу ему захотелось посоветоваться с Накки, но в памяти всплыло ее лицо в тот вечер, когда они говорили о смерти Антти. Прежде Илья не видел жену такой подавленной и неуверенной, и ему стало не по себе. Нет, мужчина обязан решать внутренние проблемы самостоятельно, будь он смертный человек или древний дух, поэтому среди колдунов и не приветствуется дружба и разговоры о личном. Ведь если не можешь разобраться в себе сам — как будешь влиять на чужие души?

Поэтому Илья пока решил взять передышку и вернуться к записям позже, чувствуя, что самое важное где-то впереди. Сейчас же оставалось просить Небесного деда, чтобы эта ночь прошла без кошмаров, а записи Кайсы не открыли путь в какой-нибудь неведомый и страшный мир.

*Лисенок (фин.)

**Проклятье (фин.)

***Злой женский дух в финском фольклоре, способствующий тому, чтобы путники заблудились в лесу