К вечеру следующего дня Кайсу наконец впустили к отцу, у которого едва спал жар. Поначалу она испугалась при виде его восковой бледности, липкого пота и тяжелого дыхания, но Илья слабо улыбнулся и протянул дочери руку. Тогда Кайса забралась к нему под тонкое одеяло и обняла, стараясь освежить его магией прохлады. Илья же бережно касался ее ссадин и рубцов, проговаривал шепотом успокаивающие руны. Так они провели в тишине около часа, и Водяной Змей не произнес ни одного упрека или предупреждения. Оба пострадали душой и телом, им было больно и тревожно за будущее, но они чувствовали, что стали еще роднее у Изнанки. И ради этого стоило так много пережить.

Когда же Илья смог подняться с постели и напился горячего укрепляющего чаю, они собрались вчетвером с Накки и детьми. Теперь Кайса смогла задать все накопившиеся у нее острые вопросы, не только как дочь, но и как будущая соратница.

— И все-таки, иса, почему же Патруль не раскопал этот чертов подводный город раньше?

— Патруль вел расследование с момента его образования, как только люди начали пропадать, а потом время от времени возвращались с измененной психикой и делали страшные вещи, — сказал Илья. — Теперь можно утверждать, что этот город строился по мере восстановления настоящего Питера, его создатели похищали живую энергию и скармливали ее призрачному миру, отчего он становился визуально похож на наш. Но в их расчеты вкрался один пробел: подводные параллельные миры очень подвижны и зыбки, и с каждым годом энергией ветра их сносит в сторону — понемногу, медленно, но верно. Именно поэтому Патруль долго не мог отыскать скопище жрецов, но в то же время они сами загнали себя в ловушку.

— Как это?

— За последующие годы их отнесло слишком близко к Изнанке. Это было надежное укрытие от патрульных, но само по себе оно представляет смертельную опасность. Изнанка похожа на остров, усеянный плотоядными растениями, а прорехи в ней — на их устьица-рты.

— Видимо, та грязь, в которой я чуть не захлебнулась, вытекала из этих самых прорех! — сообразила Кайса. — Может быть, она действует наподобие желудочного сока у людей и животных и помогает переварить добычу?

— Полагаю, что ты права, — кивнул отец. — Первое обследование Патруля показало, что у жрецов так же истощен организм, как у их пленников, и вне укрытия они не смогли бы жить нормальной человеческой жизнью. Но собственные чары лишили их способности трезво мыслить, и они ловили от этого существования кайф, сравнимый с наркотическим.

— Значит, силы Нижнего мира уже не поддерживали их? — спросил Ян.

— Да, их укрытие блуждало между мирами практически за счет людской энергии и чар, а это не могло длиться вечно. В конце концов Изнанка бы поглотила их, но это бы неизбежно спровоцировало очередной разрыв.

— Все верно, Илкка, — добавила Накки. — Вдобавок уровень содержания минерала в реке за последние сутки значительно вырос, а это первый симптом нового бедствия.

— Значит, если бы не ребята… — проговорил ошеломленный Ян.

— И если бы не глупость и самонадеянность Солли, которая навела их на нынешнюю дислокацию города, — заметил Илья. — Жаль, что молодость и импульсивность иногда толкают на такие поступки! Если бы она не попыталась убить Кайсу, с ней еще можно было бы поработать.

— Ну, что сделано то сделано, — вздохнул Ян. — Но как я умудрился все это прозевать! Ты был абсолютно прав, отец: я забился в свое целительство, в семейные проблемы, и ничего больше не желал знать. А совсем рядом назревал такой кошмар! Выходит, я еще и сестру под удар подставил! Это уже не просто глупость и лень, это форменное предательство…

— Так, бросай самобичевание и займись чем-то более плодотворным, — решительно сказал отец. — Я был еще старше тебя, когда узнал о существовании Патруля и примкнул к опасным делам! До такого любому колдуну необходимо дозреть, окрепнуть, выполнить что-то важное в семье и на родной земле.

— Я, кажется, понимаю, о чем ты, — печально улыбнулся Ян. — Да, здесь у меня хватает незавершенных дел! Но я уже решил поговорить со Снежкой, чтобы Гриша остался в нашем доме, — думаю, она согласится, если мы помиримся. Он же такой славный пацан!

— Это замечательная мысль, — отозвался Илья, и Кайса тоже ободряюще кивнула брату. Затем она осторожно спросила:

— А его точно никто у нас не отберет?

— Отца мальчика устроят в дом инвалидов в соседнем городке, — сказал Илья. — Рассудок к нему не вернется, но там нормальные условия, и он в любом случае проживет дальше, чем прожил бы в этом медвежьем углу на сваях. А бабка…

Кайса выжидающе посмотрела на отца, и он добавил:

— Она пропала, культани. На реке было очень неспокойно, а сваи в деревне шаткие, дом старый, место глубокое, — сама понимаешь.

— Рядом с тобой часто пропадают люди, иса, — тихо промолвила дочь.

— Да, — невозмутимо отозвался Водяной Змей. — Но в конечном счете это всегда зависит от них самих.

Вскоре после семейного сбора Шихан вернулся из патрульной лечебницы, к облегчению Кайсы и других молодых духов. Его пустую глазницу прикрывала повязка, лицо все еще было мертвенно-бледным, но он неплохо держался и подбадривал любимую, которая еле сдерживала слезы. Они пока не говорили о будущем, о заживлении раны и перспективах в Патруле — было слишком тяжело, и Илмар с Ловисой тоже не докучали расспросами и утешением.

Потом Илмар предложил устроить в честь ребят вечеринку после заката и пригласить не только свою, но и славянскую молодежь. Кайса осторожно напомнила, что опасности еще не миновали, но домовой возразил:

— Что же, откладывать жизнь пока охотники не заявятся? Это в любом случае произойдет в неподходящий момент, а так мы хоть немного успеем повеселиться.

— И все-таки странно веселиться по поводу смерти нашей подруги, Илмар, — вздохнула Кайса.

— Ну давай жалеть всю нежить, которую патрульным приходится истреблять, чтобы защитить живых! — нахмурилась Ловиса. — Или ты думала, что они мирно договариваются? А Солли, судя по твоим словам, созналась, что никогда и не была нам подругой. Странно, что у такого отца, как Велхо, выросла такая сентиментальная дочь, как ты, право слово…

Илмар поспешил свернуть скользкий разговор, заручившись согласием Шихана, и пошел в дом Яна — попросить мать напечь пирогов и сварить кисель. Праздновать решили под открытым небом, у воды, которая теперь простиралась тихо и умиротворенно, как отсыпающийся после тяжкого недуга зверь. Ночь по-прежнему оставалась любимым временем духов, несмотря на множество сопряженных с ней опасностей в последние годы.

Пока Кайса и Ловиса примеряли ради такого случая лучшие платья и амулеты, по лестнице спустилась Лохлин, о которой за эти дни почти забыли. Да и она не стремилась о себе напомнить, общаясь лишь с Тарьей, приносящей ей еду и свежее белье.

— Здравствуйте, — тихо проговорила она, и юные демоницы удивленно обернулись. Ловиса лишь настороженно кивнула, а Кайса поздоровалась, но не протянула руки.

— Мне жаль, что с вашей подругой такое случилось, — добавила Лохлин, нерешительно присев к столу. — Ведь это из-за того ранения в гроте?

— Это лишь ускорило ее трансформацию, но не было главной причиной, так что не кори себя, — ответила Кайса бесстрастно.

Лохлин не решалась спросить, где Илмар, — обе девушки видели это без ментального дара, но не собирались ей помогать. Она вконец растерялась, и тут в столовой появилась Сату, несущая укрытый полотенцем поднос. Водяницы учтиво поклонились ей, бросили взгляд на Лохлин и исчезли, а та при виде домовихи еще больше стушевалась.

Сату безмолвно водрузила поднос на стол, подышала на пироги, чтобы они дольше сохраняли тепло, и явно собралась уходить, не обменявшись с девушкой ни словом. Тогда Лохлин все же осмелилась произнести:

— Сату… пожалуйста, простите меня за то, как я поступила с вашим сыном. Если можете, конечно…

Домовиха впервые взглянула на нее — без гнева, с бесцветной пустотой во взгляде, которая угнетала еще сильнее, — и ответила:

— У нас прощение — слово для близких, а ты чужая, Лохлин. Ты могла стать своей, даром что ты человек и иноземка, но сделала иной выбор. Я не стану тебе вредить, если только этого не прикажет сам Велхо, но и быть твоим союзником не собираюсь.

— А Илмар тоже так думает? — невольно вырвалось у девушки.

— Ну, он взрослый парень, за материнскую юбку давно не держится, и лучше спросить об этом у него самого. Но между нами говоря — не понимаю, на что ты рассчитываешь? Если уж он отказался идти к тебе в услужение до того, что сотворили вы с братцем, с чего бы ему соглашаться теперь? — усмехнулась Сату.

— Да о чем вы, какое услужение? Я тогда несла всякую чушь, потому что не могла разобраться, куда вообще попала! Меня просто обманули охотники, использовали… и я тоже пыталась использовать вашего сына, но это не отменяет того, что я его люблю, — тихо сказала Лохлин. — Да, я, наверное, повела себя ужасно, однако ситуация изменилась, и я заслуживаю второго шанса!

— Ситуация, может, и изменилась, но люди не меняются! Земли, города, реки могут меняться, даже само мироздание, а у вас слишком короткий срок, чтобы успеть. Хочешь второй шанс? Надеешься вернуть доверие, которое растоптала? Так оставь меня в покое и крутись сама как хочешь! Ты сделала Илмару очень больно — больше я ничего не могу тебе сказать…

— Вы уже сказали немало, — заметила Лохлин, слабо улыбнувшись. — Ведь если больно, значит, я ему все-таки небезразлична?

Сату бросила на девушку взгляд затравленного зверя, заставивший ту поежиться, и взяла ее за плечо. Затем тихо прошипела в лицо Лохлин:

— Не смей показываться у них на вечеринке! Не порть Ловисе праздник! И если мой сын сам тебя не позовет, если он окончательно от тебя отречется, — держись от духов подальше, и особенно от меня!

Лохлин кивнула и еле слышно проговорила:

— Я понимаю… Но надеюсь, что когда-нибудь вы все-таки сможете меня простить.

Демоница больше не удостоила ее взглядом и застыла у окна, придерживая сползший платок, из-под которого рассыпались волосы знакомого пламенного оттенка. И лишь когда Лохлин неловко, на цыпочках, поднялась по лестнице, рядом с Сату материализовался супруг.

Услышав постукивание трости, домовиха обернулась, и ее лицо осветилось тихой горькой улыбкой. Коди-Хенрикки безмолвно принял жену в объятия, пахнущие жареным кофе и угольками в печи.

— Хейкки, что нам делать? — прошептала она, уткнувшись в плечо мужа. — Не с этой девкой, будь она неладна, — с сыном! Я умом-то разумею, что с Ловисой ему будет легче и удобнее, что она когда-нибудь родит нам внуков, что это естественно, в конце концов!.. Но будет ли ему лучше? Не придется ли предать что-то в себе самом?

— Вероятно, так и есть, — кивнул домовой. — И это «что-то» может выжечь его изнутри, но он именно этого и желает больше всего на свете. Вряд ли мы сможем это предотвратить, кетту[1], — только поддержать Илмари в тяжелый момент…

Он погладил Сату по голове, поправил ей платок и добавил:

— Вообще-то я пришел сказать, что скоро нам с Юхой придется идти в Другой Лес. Он, конечно, не подает вида, но я чувствую его тревогу. Дело не только в том, что охотники в любой момент туда нагрянут, но и в самом Лесе — мало ли какой выкуп он потребует за одну-единственную ветку?

— Выкуп? — тихо повторила Сату.

— Этого стоило ожидать, — заметил Коди-Хенрикки. — Но мы обязаны довести дело до конца, не только ради Яна и Снежаны. Юха объяснил мне, что после проникновения чужака в Другой Лес источник стал хиреть и иссякать, и единственный способ сохранить его энергию — это передать ее живой плоти. Если мы успешно проведем обряд и Снежана понесет, его часть навсегда останется на острове, в них с Яном, в детях и внуках. И возможно, прежний договор с Нижним миром утратит силу.

— Правда? Значит, и Юхе тогда больше не придется умирать?

— Я бы очень этого хотел! Но мы ничего не можем сказать заранее, милая: мертвый мир не расстается с властью так легко. Словом… если с нами что-то случится, передай Илмари то, что я сказал раньше. И добавь, что я рад тому, каким он вырос. А дочери просто скажи, что я очень ее люблю…

Тут Коди-Хенрикки отстранился и сглотнул, будто категорически не желая выпускать наружу что-то отчаянное, полное боли и жара. Сату зажала ладонью рот и прильнула к его широкой спине.

Так они долго стояли, не тратя времени и сил на слова, чувствуя и утешая друг друга под взглядом прояснившегося ночного неба. Быть может, Укко и Рауни[2] сейчас дремали, выплакав слишком много влаги и сил с недавними ливнями, но супруги-домовые все же верили, что боги-прародители услышат их безмолвную просьбу о помощи и не оставят в тяжелый момент.

В это же время Юхани склонился перед деревянным алтарем в Другом Лесу, который после Солнцестояния успел основательно преобразиться. Будто дерзкий налетчик сорвал с него роскошное серебристо-белое покрывало, обнажив гниющее, но все еще живое и прожорливое нутро. Теперь свинцово-серое небо нависало над размокшей черной землей, которую покрывали отдельные островки снега и пучки старой мертвой травы. Виднелись и глубокие ямы-могильники, источавшие смрад звериных и человечьих останков. Деревья больше не походили на причудливые белоснежные обелиски, они торчали из земли уродливыми, нескладными обломками, на которых никогда уже не могли вырасти ни листья, ни плоды. А самым тревожным было то, что хвойный наряд источника жизни желтел и усыхал, алые искорки гасли одна за другой, и никому, кроме лешачихи и друзей-домовых, пока не стоило об этом знать.

За долгую жизнь хозяина леса сменилось много времен года, но сейчас он не мог определить, к чему такие перемены — к весне и возрождению или к вечному упадку. Зима, царившая в Другом Лесу, была жестокой, требовательной, непредсказуемой, но тем не менее люди и духи успели к ней привыкнуть. Снежное покрывало было всяко пристойнее мертвой земли, лешие контролировали ситуацию, пусть и ценой жизни Юхани, и затяжная война с призраками страшила куда больше, чем этот худой и шаткий мир.

Теперь близилась смута, и леший впервые чувствовал себя по-настоящему растерянным. Только нерушимая народная заповедь удерживала духа-хранителя на земле — «то, что должно быть сделано, будет сделано несмотря ни на что».

И сейчас Юхани, как и подобало хозяину, был озабочен почти житейскими вопросами — как лес будет принимать очередную жертву и где взять лед для нового человеческого сердца? Как перемена погоды скажется на животных и растениях по ту сторону барьера? Впрочем, он уже поручил супруге исследовать их, но они никогда не делили лесные заботы на мужские и женские. Это было общей тревогой и болью, особенно когда в воздухе сквозило такое напряжение.

Наконец оно сгустилось над алтарем в серое облако, затем дерево покрылось мутной изморозью, из которой вырисовывались символы, руны и слова. Вскоре они сложились в четкое послание, и когда Юхани смог его прочесть, иней быстро растаял и потек с алтаря грязными ручейками. Смысл не сразу дошел до лешего — когда же он осознал прочитанное, руки похолодели, а внутри все сжалось, словно ритуальный нож снова был возле его тела и серебро уже проникало в кровь.

Юхани выпрямился и невольно прикрыл руками лицо — за минувшие годы он привык быть хозяином, стражем, патрульным бойцом, советчиком колдуна и даже заложником Нижнего мира. Но быть глашатаем столь горьких вестей он еще не умел. И не имел понятия, кто мог бы ему в этом помочь.

[1] Лисенок (фин.)

[2] Супруга верховного бога Укко в карело-финской мифологии, покровительница женщин и детей, богиня справедливости, плодородия и достатка