Водяной Змей сидел во главе большого стола вместе с Накки, которая в честь праздника дочери надела серебряный наряд и такую же диадему поверх распущенных волос. Сама Кайса, устроившаяся между родителями, ограничилась легким платьем из голубого льна и бусами из ракушек.

Но сегодня колдун не столько любовался дочерью, сколько разглядывал собравшихся гостей. И заключил, что его девочка права — демоны Среднего мира, которые преданно ему служили еще до ее рождения, сильно изменились. Они не просто выглядели старше: их завораживающая красота будто стала трескаться по швам, как некачественная одежда, и обнажила то, что иллюзии прежде скрывали даже от его ведьминского взора. Дело не только в форме ушей и глазах невиданных расцветок: это Илья замечал и прежде. И привыкал, как люди привыкают к родимым пятнам или шрамам на лицах друзей и близких.

Но теперь… Вот хотя бы Накки, с которой он прожил почти двадцать лет и все еще помнил ее той полупризрачной девой-соблазнительницей, которая явилась к нему, презрев стены, оконные затворы и его собственное мнение. Еще тогда помимо страсти Илья ощутил холод под ребрами, который, впрочем, помог не сойти с ума и не отдать на растерзание свою душу. Теперь же она стала величественнее, но скорее походила на духа вечных льдов, а не безмятежных озер. Ее глаза стали почти белыми, щеки будто присыпала легкая изморозь, а тело рассекали бледно-голубые узоры сосудов, по которым текла истинная демоническая кровь. У Накки она, вероятно, была похожей на воду в полынье, отражающую северное небо и манящую в свои смертоносные глубины. А однажды Илья, обнимая жену ночью, нащупал на ее спине рубцы, и она пояснила, что это следы от давно вырванных плавников. Кто и когда их вырвал, оставалось ее горькой тайной.

Юхани, леший, сидящий по правую руку от колдуна, изменился не так кардинально, хоть и заматерел под влиянием лесной магии, которая открылась ему во всей полноте. Оборотни долго сохраняли молодость и свежесть благодаря второй ипостаси, и сейчас ему на вид было не более тридцати лет. Серебристая щетина покрывала не только его щеки, но и по-волчьи острые кончики ушей, а янтарные радужки глаз целиком слились с белка́ми. Но улыбка по-прежнему выдавала в нем диковатого и ранимого лесного паренька, каким он впервые предстал перед Ильей.

Его супруга Сиглинд, или просто Линда, всегда была около мужа, словно крылатая тень. Волосы у нее стали совсем травяными, и чаще всего она прятала их под темной шалью. А вот кожа болотного оттенка с водянистым глянцем и ядовито-зеленые глаза были на всеобщем обозрении. Когда в лесу было тревожно, лешачиха плакала зеленовато-черными слезами и издавала раскатистый птичий клич, предупреждающий об опасности. В годы после бедствия браконьерство расцвело пышным цветом, и много вооруженных молодчиков полегло от страха или было растерзано волчьими зубами во владениях Юхани. Теперь Илья все больше убеждался в правоте покойного Рикхарда, завещавшего лес этим еще молодым озлобленным хищникам, которые уже побывали за пределами живого и почти ничего не боялись.

Рядом с Линдой сидела огненно-рыжая лесовица Сэйд с хитрыми лисьими глазами, а за ней — Аарто, медведь-оборотень, которого все в общине любили за неиссякаемый оптимизм, отвагу и заботу о товарищах. Его лицо и тело поросли бурой щетиной, от него всегда пахло нектаром, древесной корой и сыростью непролазных чащ. Он по-прежнему крепко дружил с Юхани и шутливо справлялся, когда же тот обзаведется побочными женами, как все лешаки в старину. Но волк неизменно отвечал, что ему хватает законной супруги, а побочных он готов оставить друзьям.

По левую руку от Накки устроился Ян, выросший в крепкого мужчину с пышной золотистой шевелюрой. Он исполнил давнюю мечту и стал ветеринарным врачом, хоть и пользовался колдовскими методами. Но сейчас, когда многие местные жители кормились натуральным хозяйством, его работа была весьма востребована. И Илью устраивало то, что сын не пошел по его стопам, решив продлевать, а не отнимать жизни. В конце концов, чем дальше от наследия прабабки-людоедки — тем лучше.

Жена сына Снежана, тоже потомственная ведьма и целительница, помогала людям. Они прожили душа в душу больше десяти лет, и единственной печалью было отсутствие детей. Тамара обследовала обоих и уверяла, что все поправимо, хоть семейное прошлое Снежаны еще напоминает о себе. Однако годы шли, Илья волей-неволей думал о внуках и видел, как на лице невестки все глубже прорезаются горестные складки.

С молодыми супругами пришла и чета домовых — Коди-Хенрикки и Сату, давние друзья и советчики Ильи. Они поменялись меньше других, время даже играло им на руку, как хорошему вину. Мир вокруг старел, хирел и двигался к пропасти, а они все еще любили пламя очага, крепкое сахти[1], детские улыбки и жаркие ночные объятия. Таким рос и их сын Илмар, уже толковый домашний дух и друг Кайсы. Он помог сестре Тарье накрыть на стол и теперь сиял от гордости за наведенный уют.

Напротив хозяев сидело большое семейство русских леших: дядька Любомир с женой Лесаной и старой матерью Меланьей, а также двое его наследников Есений и Глеб. Глава с гордостью носил густую бороду и лосиные рога, которые в звериной ипостаси становились еще длиннее. Он давно считал Линду своей дочерью, а Юхани — зятем, и кроме того, отношения между нечистью после общей беды заметно потеплели. Русские и финские домовые по-соседски делились хозяйскими новостями, водяные и лесовики по натуре остались более угрюмыми и отстраненными, но все же часто обменивались советами и предупреждали друг друга об опасностях.

И только Хозяйка болот после наводнения почти никому не показывалась на глаза, кроме Линды и других своих потомков. Но Илья наравне с русскими колдунами приносил ей благодарственные жертвы за давнюю помощь, чтобы выкупить человеческие жизни, которые и так были наперечет.

А вот главный водяной Невы, дряхлый дед Белояр, пришел поздравить именинницу и вручил красивый ажурный платок из рыбьей кожи. Старику довелось пережить и наводнение в начале позапрошлого века, когда он потерял левый глаз, сражаясь с отродьями мертвого мира. Были здесь и старые подруги Кайсы, Солли и Ловиса, — она успела много раз с ними поссориться и помириться, но каждый день благодарила мироздание за то, что они уцелели девять лет назад.

Зато мать Ловисы, худая высокая водяница Пиркко с синевато-серыми волосами, всегда посматривала на Кайсу с опаской и неприязнью. Даже сегодня она сидела далеко от именинницы и порой шептала что-то на ухо соседкам. Но чутье Ильи улавливало слова «полукровка», «проклятие», а сердце заходилось от злости и тревоги за дочь. Ведь она и впрямь отличалась от своих нечистых сверстников! У нее тоже имелись клыки и когти, холодная кожа голубоватого оттенка, демоническая сила и ловкость, но глаза, черты лица, голос и пластика были куда ближе к человеческим. Неужели его незримый вклад в ее сотворение оказался весомее, чем думали все? И к добру ли?

Илья на время забыл об этом, когда после застолья все отправились к реке. Праздники стали скромнее и тише, но традиция послушать волшебные мелодии кантеле[2] сохранялась. Когда все устроились на песке и камнях, Илмар взял инструмент, когда-то принадлежавший его деду Коди-Халтиа, коснулся струн — и дивная музыка разлилась над полусонными берегами. Кое-кто из молодежи решил потанцевать, даже Тарья согласилась на предложение бойкого красноволосого Есения, но Кайса предпочла остаться рядом с отцом.

Пожилые духи, щурясь от удовольствия, сидели позади всех, словно живые тотемы, защищающие покой и мир на родной земле. Дед Белояр безмятежно почесывал огромное прозрачное брюхо, в котором переливались блики зеленоватого и голубого свечения. А баба Меланья уставила бурое потрескавшееся лицо в сторону мелких скалистых островков, где не было людей и только чахлые деревца гнулись к скудной почве под порывами ветра. Быть может, именно там скрывались пропавшие без вести духи, чтобы охранять непогребенных утопленников от кровожадной нежити? И только такие старики, стоящие на грани миров, могли услышать их призывы и жалобы, смешавшиеся с шумом урагана…

Переливы кантеле становились все более задорными, и гости понемногу увлекались пляской. Именно тогда целительница Тамара подошла к Илье и тихо сказала, склонившись:

— Приехала ваша особенная гостья, она ждет в лечебнице, где мы со Снежаной обычно кофе пьем. Сюда идти со мной наотрез отказывается, как и в прошлый раз…

Тамара сокрушенно развела руками, и Илья поспешно заверил ее:

— Все в порядке, не нужно объяснять. Я сейчас позову ребят и мы посидим там узким кругом.

— Исанайти Майя приехала? — встрепенулась Кайса.

— Да, моя хорошая! — улыбнулся Илья. — Только давай не будем отвлекать других от веселья.

— Опять? — вздохнула девушка. — Ну почему она никогда не соглашается пообедать с нами? Я бы так хотела, чтобы они с айти пообщались…

— Я знаю, — мягко сказал Илья, отводя дочь в сторону, — но и ты пойми, титто… С тех пор, как я вынужден был открыть матери правду, ей потребовалось много времени, чтобы принять хотя бы часть того, как я теперь живу. Принять — но не полюбить. Заставить ее я, увы, не могу. Ведь вы с Накки тоже не всегда с полуслова понимаете друг друга?

— Ну да, — неохотно согласилась Кайса.

— И потом, вы же питаетесь силами, а в ее возрасте их нужно беречь. Давай-ка улыбнись, а то исанайти подумает, что я тебя обижаю!

Девушка кивнула и благодарно сжала отцовскую руку. Тут, под руку с женой, подошел и Ян, обрадованный приездом бабы Майи. Вскоре они вместе с Тамарой пришли в кабинет, сохранивший частичку той уютной и таинственной атмосферы, какой отличался прежний постоялый двор. Стены были украшены букетами из сухой травы и цветов, от кофе в закопченной турке пахло так же дивно и умиротворенно, как в детстве Ильи.

Об этом напоминал и обернутый полотенцем яблочный пирог на столе, у которого стояла мать Водяного Змея. Майя Лахтина в семьдесят пять лет все еще отличалась прямой осанкой и бесстрастным взглядом выгоревших голубых глаз. Кайса знала, что ее бабушка не любит нечисть, не желает знать невестку-демоницу и не позволяет называть себя колдуньей даже в шутку. И все же та, несмотря на строгий городской костюм и аккуратную укладку белоснежных волос, была несомненно отмечена потусторонней печатью, которую несла с горечью и достоинством.

— Бабушка! — воскликнул Ян, протягивая к ней руки. Майя поцеловала сына, обняла внука, возвышавшегося над ней почти на голову, затем его жену и Кайсу, которая все еще смущалась и медлила.

— Те́рве, исанайти Майя, — тихо промолвила она.

— С днем рождения, хорошая моя, — сказала старая финка, ласково коснувшись ее щеки. — Сегодня я решила подарить тебе кое-что особенное — надеюсь, это принесет тебе счастье.

Она протянула Кайсе браслет из редкого голубого жемчуга, который Илья сразу узнал — родители говорили, что в какой-то из счастливых дней нашли его случайно на блошином рынке. Им так и не удалось выяснить, как эти жемчужины попали в Питер, но Майя всегда бережно хранила браслет рядом с обручальными кольцами.

— Как красиво! — воскликнула Кайса. Снежана тоже с восхищением рассмотрела браслет, а Илья растерянно промолвил:

— Мама, ты же так давно не вынимала его из шкатулки!

— С тех пор, как не стало твоего отца, — невозмутимо кивнула Майя. — А теперь вот захотелось, Илья… Память-то никуда не денется, даже то, что хотелось бы забыть, вроде этого наводнения.

— Ничего, живем потихоньку, — сказал Илья, — и дети растут. Как там дела у Юры и Володи?

— Да все в порядке, передают тебе привет. Что вы все стоите? Рассаживайтесь, а я сама за вами поухаживаю. Нечасто мне доводится внуков угостить!

Илья с улыбкой наблюдал, как мать нарезала пирог и разливала кофе по чашечкам, будто не было бедствий, заклятий, отрешенности от друзей и мирной человеческой жизни. Беседа текла так же неспешно, как воды Смеющейся Реки, которая словно решила подарить им к празднику немного покоя.

Но едва допив кофе, Илья обернулся и увидел, что в дверях стоял Юхани, устремивший в него обеспокоенный взгляд. Он поклонился Майе, которая лишь безмолвно и хмуро кивнула. И леший, способный мгновенно свернуть ей шею или заморочить насмерть, шагнул назад, словно извиняясь за разрушение их скоротечного уединения.

— Что случилось, Юха? — спросил Илья вполголоса.

— Прости, что побеспокоил, Велхо, но нас вызывают на базу, — пояснил Юхани. — Я был готов идти один, но они почему-то желают видеть именно тебя.

— Даже сегодня, иса? — устало вздохнула Кайса. — Ты же обещал побыть со мной!

— Мне жаль, титто, но ты знаешь, что туда не зовут по пустякам, — ответил Илья, потрепав ее по волосам. — Я однажды уже упустил ситуацию, больше у нас такого права нет.

— Твой отец прав, — мягко, но решительно вмешалась Майя. — Ничего, дорогая, пусть он идет, а мы тут с тобой еще пошепчемся по-девичьи. Ян ведь не будет подслушивать?

— Посмотрим! — улыбнулся Ян. — Совершеннолетие совершеннолетием, а я все еще за мелкую отвечаю, как отцу обещал. Мало ли чему ты ее научишь?

— Какая я тебе мелкая! — вспылила Кайса, но ее глаза блеснули детским озорством. Так все немного успокоилось, Илья с Юхой ушли, а Ян и Снежана, вдоволь наевшись пирога, разговорились с Тамарой о делах в лечебнице. Тогда Кайса решилась поведать бабушке об утреннем разговоре с Накки, который все еще оставлял у нее горький осадок.

— Я не знала, что ей ответить, исанайти, — промолвила девушка. — Знаю только, что не хочу лишаться девственности в назначенный отцом день, с напутствием матери, в объятиях неинтересного мне парня, который просто хочет секса. И даже если интересного — все равно не хочу этих подготовок, рун, крови в землю или воду! Тут же всякое желание пропадет! Или, по мнению айти, это и не нужно?

— Ну, за твою айти я не могу ручаться, — сказала Майя, — но я слышала, что в определенные дни желание у вас возникает помимо воли. Верно?

— Так это еще хуже! Это же не значит, будто так хорошо, что все мысли улетучиваются. Это похоже на умопомрачение, ну, как у людей говорят… расстройство сознания. Мне так говорили девчонки, которые уже знают. По-моему, это все равно что насиловать бесчувственное тело!

— Пока не испытаешь сама, не поймешь! Это их опыт, не твой. И может быть, ты действительно полюбишь, и тогда умопомрачение не покажется таким уж страшным?

— Не знаю… Мне не нравится, как живут наши ребята после инициации, — призналась Кайса. — Даже Тарья: хоть она и человек, а к ней уже ходят в гости приятели Илмара— то один, то другой, и, как ты понимаешь, не кофе-чай пить! Ясно, зачем это им надо, но ей-то? Она после этих свиданий выходит и счастливой, и больной! Даже сегодня этот лесовик, Есений, успел с ней о чем-то перемигнуться…

— Что же, дело молодое, — ответила Майя, — и потом, Тарье, вероятно, душевного тепла не хватает, вот она и пытается подменить его такими суррогатами. К тому же, в наше время всем хочется урвать свой кусочек радости: что если завтра-то и не наступит? Словом, ты ее не осуждай, но сама живи так, как сочтешь нужным, как тебе велит собственное мировоззрение.

— Ки́итос[3], — сказала Кайса и тепло улыбнулась бабушке. — А все-таки, исанайти, почему ты ко мне относишься иначе, чем к другим демонам Среднего мира?

— Потому что у тебя, в отличие от них, есть душа. И знаешь, я была бы рада, если бы ты полюбила человека, но твоя мать в чем-то права: со своим тебе будет проще. А жизнь лучше не усложнять, Кайса…

Майя прервалась, будто на ум пришло тяжелое воспоминание, и бережно поцеловала внучку. Девушка кивнула, почти благоговейно глядя на старую женщину и чувствуя неведомое тепло под ладонью, исходящее от мерцающих голубых жемчужин.

[1] Финское пиво

[2] Струнный щипковый инструмент у карело-финских народов

[3] Спасибо (фин.)