Через девять лет после наводнения

— Покажись мне, — попросил отец, когда Кайса на рассвете пришла в его кабинет. Обычно Водяной Змей ночевал в нем, допоздна засиживаясь за древними манускриптами и новейшими исследованиями, и дочь всегда навещала его по утрам, если не была занята на береговом дежурстве.

— Со вчерашнего вечера я не изменилась, иса, — улыбнулась девушка, усаживаясь на подлокотник кресла. Илья откинул ее растрепанные белые локоны и заглянул в бледное лицо с огромными прозрачно-голубыми глазами. Недавно Кайса коротко подстриглась, к недовольству матери: длинные волосы всегда считались у демониц предметом гордости, атрибутом красоты и обольщения. Любовь дочери к просторным рубахам и штанам вместо платьев тоже всегда удручало Хозяйку озер, а вот отец не видел в этом ничего дурного.

— Сегодня тебе исполнилось восемнадцать, титто[1], — напомнил Илья, — и я до конца своей жизни буду видеть тебя только с этим лицом. Дай мне всмотреться в него, пока я еще помню, какой ты была в детстве.

— А может быть, я и не останусь вечно молодой? — вдруг спросила Кайса и пристально взглянула на отца. — Посмотри на айти и остальных! По всем видно, что жизнь их порядком потрепала…

— Они дали обещание стариться наравне со мной, — усмехнулся Илья, — дабы не нарушать моего душевного комфорта. Я всегда был против, но раз им так спокойнее, то и ладно. А ты — другое дело, я не хочу, чтобы моя дочь отказывалась от дарованного природой. Она и так в последнее время на нас в обиде.

Кайса давно подозревала, что старение духов происходит вовсе не по их воле, а именно потому, что природа взбесилась и повернула время вспять, к тому моменту, когда Средний мир выплюнул своих отпрысков к людям и захлопнул врата. Но не возражала отцу, тем более что ему опять нездоровилось: ломило поясницу, болели ноги. Он отмалчивался, но Кайса выучила наизусть язык его тела, которое с годами теряло упругость и проворство, а бессонные ночи в кресле и курение не добавляли бодрости. Знала она и о том, что для людей самообман издавна был лучшим обезболивающим.

— Ладно, пусть так! Но тебе надо хоть иногда отдыхать, — вздохнула девушка. — Что исанайти[2] Майя скажет, если увидит тебя таким? Я принесу тебе завтрак и помассирую плечи, чтобы кровь немного разогнать.

— Ну, на массаж я согласен, а к завтраку все-таки выйду сам, не развалюсь, — строго сказал Илья, поправляя волосы и перевязывая их тесемкой. — Потом Снежана придет и сделает мне укол — буду как новый, а с исанайти вы поговорите о более приятных вещах.

— Я ведь увижу ее сегодня?

— А как же! Она так рада этому празднику, — задумчиво ответил Илья. — Сказала мне, что если еще правнуков сможет дождаться, то, мол, поймет, почему бог все это затеял.

— Какой бог? — удивилась Кайса. — Ахти или Небесный Дед[3]?

— У моей матери другие взгляды, я же тебе говорил. И она не в том возрасте, когда имеет смысл переубеждать. Просто не касайтесь опасных тем, поговорите как внучка с бабушкой — она может научить многому, что даже айти не знает!

— Только при ней такого не скажи! — улыбнулась Кайса и шутливо погрозила отцу пальцем. Ей, по большому счету, было все равно, как Майя называет своего бога. Если уж сам Небесный Дед со своими братьями не вмешивался и все еще оберегал старую мать колдуна, — значит, она и впрямь чему-то могла научить, и не Кайсе, неопытной водяной девице, с этим спорить. Она уже однажды кичилась своим родством с высшими богами, и тот злополучный день вместе с ней помнил весь город…

Но сегодня у нее был праздник, пусть тихий и сдержанный, под стать окружающей обстановке. Оттого он не становился менее сокровенным.

Сделав отцу массаж, Кайса заглянула на кухню, где уже хлопотала Тарья. С тех пор, как брат Кайсы, Ян, покинул гнездо вместе с женой, старшие домовые Коди-Хенрикки и Сату поселились с ним. А здесь остался служить их сын Илмар и Тарья, человеческая приемная дочь, которая после наводнения лишилась дара речи.

— Доброе утро, Тарья! Иса скоро спустится, — промолвила водяница, и девушка приветливо кивнула в ответ. Она выросла красивой, статной, с темными глазами и кудрями, много улыбалась, любила слушать болтовню и шутки молодежи. И все же ее немота оставалась еще одним укором для Кайсы, болезненной зарубкой в памяти детства.

— Твой братец опять дома не ночевал? Болтался в поселке с очередной девицей? — вздохнула Кайса, наливая горячий кофе в кружку.

Тарья снова кивнула и снисходительно улыбнулась. Что же, юному домовому исполнилось восемнадцать чуть раньше, чем Кайсе, и он уже вовсю наслаждался мужскими радостями. А его огненно-рыжая шевелюра в сочетании с синими глазами и длинными ресницами еще до этого сводила с ума и нечистых, и человеческих девчонок. Но какая, по большому счету, разница, если Илмар выкладывался как мог ради гармонии и безопасности в доме? И никогда не оставлял очаг потухшим, посуду — немытой, а хлеб — заплесневевшим. А тягу всего живого к цветению и созреванию не мог подавить даже общий упадок.

Стоило Кайсе об этом подумать, как на кухне появилась ее мать, которая крайне редко удостаивала это место своим присутствием. Обычно Накки проводила время на водоемах или в одном из капищ, и даже иногда спала там. С дочерью она в основном общалась на дежурствах и обрядах, а с мужем, видимо, и того меньше, будто боялась растратить оставшуюся в нем энергию.

— Терве[4], Кайса, — произнесла Накки, и девушка тихо отозвалась, склонив голову. От распущенных белых волос матери и пронзительных светлых глаз искрило холодом, воздух рядом с ней сгущался и окрашивался в неживой бледно-лазурный оттенок. Тарья тоже поклонилась и присела к столу, коснувшись плеча Кайсы.

— Сегодня ты стала взрослой, титто, — сказала Накки. — Тебе ведь не нужно объяснять, что это означает?

— Нет, айти.

— Вот и славно. Совсем скоро наступит твой первый женский гон — то есть, тебе понадобится мужчина. И ты можешь понести уже в этом году: так бывает, хоть и нечасто. Ты выбрала будущего партнера для инициации?

— Нет, — призналась Кайса, сцепив за спиной когтистые руки.

— А чего ты ждешь? Стоит присмотреться к нему, пообщаться заранее! Женская инициация — очень серьезное дело, дочь: у мужчин-то семени много, а наша девичья кровь проливается лишь один раз, зато для родной земли ценится куда выше. И мало ее просто пролить, она должна быть заряжена живой аурой, способной исцелять и подпитывать стихию. Разве тебе все это неизвестно?

— Известно, айти, — кивнула девушка.

— Тогда почему прячешь глаза? Надеюсь, ты не считаешь, как далекие предки твоего отца, что телесная страсть — это грязное дело?

— Нет, — заверила Кайса, — я убеждена, что это прекрасное дело, просто мне хотелось бы как-то по-другому…

— И как же? — усмехнулась Накки. Девушка растерянно прикусила губу, и мать взяла ее за руку. Сдержанно улыбнувшись Тарье, Накки промолвила:

— Пойдем со мной, Кайса, я еще раз кое-что тебе покажу. Потом придут гости и ты сможешь отдохнуть от нравоучений.

Кайса последовала за матерью к дверям. Мир, открывшийся за ними, казался водянице таким же холодным, бледно-лазурным и наэлектризованным, как аура Накки, хотя на дворе царило лето. Здесь подолгу не видели солнца, а иногда густой туман отрезал их островок от внешнего мира на несколько суток. В день наводнения землю в окрестностях Питера рассекло несколько глубоких трещин и она поделилась на множество таких островков среди новорожденных каналов и рек. Та река, на которой теперь жила Кайса и другие духи, получила название Смеющаяся. Она бурлила и бесновалась под каменным мостом, который местные жители, в том числе Илья, построили сами. Таких мостов в городе теперь было много, и из далекого космоса они, вероятно, казались серебряными нитями, соединявшими бусинки-острова.

На острове не осталось ни яблонь, ни цветов, ни ягод, какими славился бывший постоялый двор, только сорной траве была нипочем его тяжелая аура. Дома все одинаковые, рубленые, окрашенные в тусклые маскировочные цвета, и единственным декором было магическое сияние в окнах. По соседству с домом Ильи располагалась небольшая лечебница для местных жителей и духов, где служила пожилая русская колдунья Тамара, познакомившаяся с Ильей во время восстановления города. Ее главной помощницей была Снежана, невестка Ильи.

Большинство духов разбрелось по поселкам, чтобы охранять дома и оставшиеся клочки леса — бедствие выдрало с корнем множество деревьев, и их черные обломки возвышались над землей как жуткие памятники. Пострадала и сама земля, размокшая и отравленная черными флюидами, так что мелкий народец травяных, грибных и ягодных духов почти вымер. Лесовики-оборотни еще держались — в южных окрестностях Питера верховодил русский леший, дядька Любомир, со своей большой семьей. А север, после смерти старого Рикхарда, остался за молодым финским волколаком Юхани и его женой, болотной девой Сиглинд. Вдова Рикхарда, Силви, покинула общину и, по слухам, обрекла себя на вечное полусонное пребывание в зачарованной чаще, в облике белой совы.

Еще на острове было четыре бревенчатых капища, давшие ему название. Они так почернели от времени и влаги, что казались обугленными, и только в них еще остались рукотворные идолы в виде тотемных животных. Северное капище охранял лебедь, южное — медведь, западное — огромный змей, и только у восточного лишь высилась горка земли. Причину Кайса не знала: в это капище имел право входить только жрец, и она с детства его побаивалась.

Две водяницы безмолвно наблюдали, как Смеющаяся Река билась о свое твердокаменное дно и, шумя от боли и восторга, разрывалась на тысячи студеных брызг и клочьев пены. А в закатное время она представлялась Кайсе истекающей кровью.

— Ты помнишь, как долго пришлось восстанавливать город? — нарушила тишину Накки. — Именно тогда твой отец растерял львиную долю здоровья и сил! В тот день потрясения случились по всему свету, в тех местах, где грани с мертвым миром наиболее тонки. Они порвались, и произошло огромное нашествие призраков и демонов смерти, которые попросту поглотили некоторые города и деревни.

— Этого я не знала, — нахмурилась Кайса.

— Да, мы долгое время кое-что скрывали, — вздохнула мать, — потому что и сами не могли переварить такую истину. Я прожила больше трех сотен лет, дочка, а подобного не видывала! В наших краях стоит база Патруля, поэтому они устояли, но никогда уже не станут прежними. И все же нам повезло больше, чем духам и людям в чужеземных городах, которые засыпало песком, смыло потоком грязи или сдавило столкнувшимися плитами. Они достались мертвому миру, который, поверь, не намерен на этом останавливаться и лишь нагуливает новый аппетит.

— Это все ужасно! — воскликнула Кайса. — Но я по-прежнему не понимаю, при чем здесь моя женская инициация?

— Как при чем? Это и есть твоя помощь отцу, твой вклад в исцеление земли и продолжение нашего рода! Чем больше нас и чем сильнее мы хотим жить — тем выше вероятность, что прорехи зарастут и природа выздоровеет.

— О да, великий вклад — полежать на спине с раздвинутыми ногами! — съязвила девушка. — Знаешь, айти, мне всегда казалось, что отец видит во мне что-то большее.

— А чего бы ты хотела, минун лапси[5]?

Кайса немного помолчала, наблюдая за рыбацким катером, который пересекал реку, и ответила:

— Например, служить в Патруле. Я хочу попасть в большой город, помогать отцу и дяде Юхе отлавливать демонов смерти и их жрецов. Я бы могла шпионить за ними, портить их артефакты, топить лодки…

— Это будет замечательно, Кайса, но только после твоего природного предназначения, а не вместо него! Не зря в Патруль принимают уже рожавших или бесплодных демониц. Кроме того, это прежде всего братство колдунов, а мы, духи, там больше на подхвате.

Девушка вновь угрюмо притихла и после раздумья спросила:

— А если мне вдруг понравится человек?

— Разумеется, я не стану возражать, если ты захочешь развлечься с человеческим парнем! — лукаво улыбнулась Накки. — Опять же, опыта наберешься, осмелеешь, а у нас это дорогого стоит. Но рожать-то все равно придется от своего! Так, как у нас с Велхо, больше не будет, в ближайшие годы уж точно. Поэтому не привязывайся к людям, добром это не кончится.

— К людям? Но кто же я сама, айти? — невольно вырвалось у Кайсы.

— А будто ты не знаешь! — покачала головой водяная хозяйка. — От того, что могущественный колдун подарил тебе часть души и принял как родную дочь, ты не перестала быть духом-хранителем. Кстати, раз уж ты сама спросила… словом, ты ведь слышала, что во время гона мы можем утратить контроль над собой, как и от сильного голода? Так вот если твой первый возлюбленный окажется человеком, ты можешь попросту сожрать его душу — не от злого умысла, а просто по велению своего тела! Я знала водяных девиц, которые таким образом нечаянно убили своих любовников, пока те даже не успели приступить к делу. Так и застыли с перекошенным лицом, залитыми кровью глазами и мокрыми штанами, только отнюдь не от страсти. Хочешь такого зрелища?

— Хватит, айти! — не сдержалась Кайса. — Мы духи или все-таки чудовища⁈

— Успокойся! — повелительно ответила Накки, и в ее голосе зазвучал тихий опасный шорох айсбергов. — Дались же тебе эти люди, титто! Если бы они почаще задавались вопросом, кто они и что им дозволено, многих бедствий удалось бы избежать! Я благодарна людям за Велхо, но тебя заклинаю держаться от них подальше — так будет лучше для всех. Это, конечно, не касается Яна, его семьи и всех, кто дорог твоему отцу.

Кайса, растратив силы, только устало кивнула. Потрепав дочь по голове, Накки добавила:

— Сегодня вечером ты получишь от меня подарок и, надеюсь, распорядишься им достойно. А пока отдохни немного, побудь наедине с рекой, и пусть она тебя успокоит. Скоро уже начнут собираться твои гости.

С этими словами мать исчезла. Юная водяница вздохнула и, протянув ладони к реке, ощутила ее освежающую целебную ауру. Дремавшая внутри магия освободила природные силы, стерла телесную преграду, и Кайса незримой ступила на водную гладь. Ее энергетика рассыпалась по воздуху легкими снежинками, заблестела на поверхности воды стаей светлячков, задышала в такт шуму прибоя. Тяжесть иллюзорной антропоморфной оболочки перестала давить на нее, как ледовый покров по весне отпускает ручейки и реки. Белые волосы девушки превратились в завитки пены на волнах, кожа — в гладкую поверхность камня, глаза — в отражение ясного летнего неба в воде. Ей открывалось множество тайн мироздания, зародившихся в глубине веков, вода шептала и пела обо всех былых наводнениях, странствиях, позабытых сокровищах, загубленных душах и новых жизнях, зародившихся в результате страстных Купальских ночей. И восемнадцать лет обратились в условность, навязанную людскими порядками, которые приросли к духам-хранителям словно вторая аура.

Но вдруг Кайса почувствовала где-то внутри сильную щемящую боль, а вслед за ней накатил страх — почти как в день бедствия. Вместо речных просторов перед глазами возникло темное небо и грубые каменные громады, меж которых плескалась зеленоватая вода каналов и бились друг о друга брошенные лодки и катера. Ветер загудел, ударил ее в лицо вихрем мутных солоноватых брызг, пахнущих бензином, и проник в грудь, нещадно давя и распирая.

Кайса вскрикнула, в глазах совсем потемнело, и на грани забвения девушка вдруг почувствовала опору. А также запах древесного угля, старых ковров, закопченной посуды, леденцов и крепкого кофе — такой знакомый и обнадеживающий…

Рядом с ней, по пояс в воде, стоял Илмар, удерживая девушку за талию и обеспокоенно заглядывая в ее лицо.

— Что с тобой случилось, Кайса? Я возвращался домой и вдруг почувствовал такое напряжение у воды, что аж страшно стало! Думал, опять нас накроет! А потом смотрю: вроде все тихо, только ты как полумертвая, и еще пуще испугался…

— Я сама испугалась, — призналась водяница. — Увидела вместо реки какое-то странное место, где никогда не была! Не знаю почему, но мне показалось, будто случится что-то плохое. Или уже случилось!

— Ну, я вроде ничего такого не слышал, — помотал лохматой головой Илмар, — на том берегу все более-менее спокойно.

— О да, мимо тебя не пройдет! — лукаво улыбнулась Кайса. Она заметила, как раскраснелось лицо домового, до самых кончиков заостренных ушей, и как лихорадочно блестели глаза — успел, значит, напитаться девичьей энергией в деревне. Но стоило ли его осуждать, если для нечисти это самый легкий и доступный источник еды? Ее, Кайсу, до сих пор подкармливал отец собственными эмоциями, а как быть другим ребятам?

— Тяжело тебе приходится, — вздохнул парень, сжав ее ладонь. — Хоть в день рождения-то угомони свою душу, поживи как все! Может, и с кем-нибудь из ребят погуляешь? Теперь-то можно, даже нужно…

— Вы сговорились с матерью, что ли? — проворчала Кайса. — Могу я свой день рождения провести так, как мне хочется? Ты старше меня на какую-то пару месяцев, а учишь жить так, будто у тебя век за плечами!

— Ладно, ладно, — миролюбиво отозвался Илмар. — Но не зря же я остался с вами, а не ушел к Ясси вместо отца! Надо кому-то за тобой приглядывать, охранять от людей — или их от тебя, как подобает домовому.

— Ты к чему клонишь?

— А что ты хотя бы со Снежанкой творила? Сколько воды утекло, пока ты наконец с миром ее приняла!

— Да, я была той еще мелкой дрянью, — признала Кайса. — Надеюсь, все у них еще будет славно! Вот сегодня и скажу, когда все соберутся. Пойдем, Илмар?

— Ты точно в порядке?

Кайса не была в этом уверена: ведь однажды родная стихия уже подвела ее так, что она до сих пор не могла оправиться. Но тепло, исходящее от ауры друга, домашний запах и флюиды людской энергии немного успокоили и придали сил. Она твердо решила поговорить об этом с отцом, но только чуть позже, когда уляжется приятная и недолговечная праздничная суета.

[1] Дочка (фин.)

[2] Бабушка (фин.)

[3] Одно из наименований Укко, верховного бога-громовержца в карело-финской мифологии

[4] Здравствуй (фин.)

[5] Мое дитя (фин.)