Утро на Острове четырех капищ выдалось безрадостным несмотря на отсутствие сообщений о новых пропавших людях. Удар пришелся с совсем неожиданной стороны — от лесной девы-оборотницы, которую здесь все знали как дерзкую, развязную, напористую, но верную заповедям и расторопную в службе. Илья предоставил лешим разбираться с ней по своему усмотрению, а сам старался быть поближе к сыну. Тот вернулся из леса бледный как полотно, с трясущимися руками, и с первого взгляда опытный колдун понял, что из парня едва не вытянули душу. Как мужчина Ян, вероятно, хотел бы промолчать о случившемся, но как преемник Велхо не имел на это права.

Как бы то ни было, Снежана быстро взяла необходимые вещи и сказала, что поживет у Тамары — якобы временно, чтобы прийти в себя. Но по ее сдержанному тону, холодным глазам и взвешенной речи Илья понял, что сноха настроена крайне серьезно. Ему было бы куда легче, если бы она плакала, жаловалась, бросалась обвинениями, — и наверное, впервые в жизни он представил, как себя чувствовала мать Яна в период их развода.

Он оставил сына наедине с женой, надеясь, что Ян все же найдет заветные слова, способные растопить этот лед. Илья как всегда старался держать лицо, но сейчас ему казалось, что распад молодой семьи перечеркнет и всю его жизнь. Власть над духами и людьми, странствия по мирам, интриги, противоборства и страсти, пережитые после смерти Лены, — все это вдруг обесценилось и поблекло, как старый акварельный рисунок.

Разумеется, Ян об этом не должен был знать, для него отец по-прежнему оставался скалой, о которую одни разбивались, а другие находили пристанище. Парню и так пришлось нелегко: жена почти не смотрела на него, собирая одежду, и только через зеркало он мог увидеть слезную дымку в ее прекрасных серых глазах.

— Снежка, ты же видела, что я не ответил на ее чертов поцелуй! — настойчиво заявил Ян и коснулся ее плеча. Наконец она повернулась к нему и улыбнулась — грустно и даже насмешливо.

— Я-ан, — промолвила Снежана протяжно, как обращалась к нему в былые моменты ласки, — не забывай, что я все-таки тоже ведьма и вижу не только глазами! Ты не ответил, потому что испугался, инстинкт самосохранения в кои-то веки взял верх над половым, и по-человечески я этому очень рада. Уж поверь, я бы куда больше расстроилась, если бы эта лесовица тебя убила или сожрала душу! Но я также видела, как ты вел себя весь последний год! Она давно возобновила попытки тебя заарканить, и ты в ответ только говорил ей, что она очень красивая и непременно найдет свое счастье. Когда мужчине плевать на женщину, когда он ничего не рассчитывает с нее поиметь, он говорит по-другому! Или вообще ничего не говорит. А ты будто набивал себе цену! Разумеется, ваша лисица вконец распоясалась, но ты дал ей на это добро! Скажешь, я не права?

Ян сконфуженно замолчал: поспорить и в самом деле было трудно. Да, он все замечал, но кто бы отказался от лишнего озорного взгляда, ласкового слова, минутной игры в таких условиях? Когда вокруг только вода, свинцовое небо, рыбный запах и духи, такие же холодные, как эта проклятая рыба!

Лисица хотя бы казалась ярким пятном в этой серой пелене, видела в нем не «сына Велхо», не «наследника», а просто мужчину, — кто бы на его месте закрыл на это глаза? Вроде бы Ян ничего и не хотел от нее, кроме четко отмеренной дозы адреналина, без которой иногда было неохота вылезать из кровати поутру. Но кто знает, насколько хватает этой дозы? В какой момент безобидная игра переходит в разрушительные эксперименты над своей и чужой душой?

В некоторой степени Ян втянулся в эту игру с подачи Коди-Хенрикки. Тот был у него домовым больше десяти лет, и молодой финн был прекрасно осведомлен об их с Сату развлечениях с лешими, которые никогда не приводили к соитию. По словам домашнего духа, все четверо получали такой заряд эмоций от касаний, перешептываний и поцелуев, что остальное было лишним. «Мы умеем отделять свою животную сторону от магической, Ян, поэтому нашим женам нечего бояться» — невозмутимо объяснял Коди-Хенрикки.

Правду ли говорил хитрый домовой или пытался зачем-то искусить Яна, знали лишь высшие силы. Но одно парень понял наверняка: не все, что хорошо для демонов, сгодится и людям. И порой даже несостоявшийся поцелуй может разрушить жизнь, если стал желанным в неподходящий момент.

Тем временем Снежана застегнула походную сумку, взглянула мужу в глаза и вновь улыбнулась без всякой злости или язвительности.

— Я не говорю, что все кончено, Ян, — сказала она, — но мне надо хорошо подумать, да и тебе не помешает. Ведь Сэйд права в том, что у нас с тобой до сих пор нет наследника, — вот и реши окончательно, что для тебя важнее.

— Мне нужна ты, Снежка! Просто я запутался из-за всего, что случилось. Это нашествие мертвого мира… черт, да оно же было как атомный взрыв, после которого радиация на много лет повисла в воздухе! Да, мы привыкли называть ее черной аурой, но суть не меняется. Мы дышим ею, плаваем в ней, глотаем ее изо дня в день, обманываясь какими-то формальными процедурами. Вспомни, куда я тебя привел двенадцать лет назад, и посмотри, во что теперь превратилась наша жизнь! Стоит ли удивляться, что она изуродовала и нас?

Внезапно Ян выдохся и сел на табурет, беспомощно уронив руки и голову на колени. Снежана осторожно погладила мужа по плечу и прошептала:

— Я все равно буду рядом. Даже если не получится сохранить брак, ты всегда сможешь на меня рассчитывать, как на колдунью, подругу, помощника. В конце концов я до сих пор обязана тебе жизнью…

— Моему отцу, ты хотела сказать? — с горечью усмехнулся Ян.

— Нет. Тебе, — уверенно заявила Снежана и, отведя взгляд, быстро пошла за дверь.

Снежана оставила вещи в комнатке, которую ей выделила Тамара, и отправилась к реке. Она не собиралась нарушать приказ свекра, да и раньше боялась ее темных вод — те в любое время года напоминали о смертельном холоде и власти Карачуна. Но теперь ей казалось, что Смеющаяся Река сможет ответить на жизненно важные вопросы. Слова мужа впервые заронили в ней какие-то сомнения в мироустройстве: существуют ли темные архонты и прочие высшие силы или это только сгустки человеческих тревог, сомнений, болезней и прочего внутреннего яда? Был ли Карачун, которого она никогда не видела в лицо, или только нелюбовь ее семьи, сковывающая как ледяной панцирь?

Однако почему наводнение разрушило не только отдельные жизни, но и целые города, не щадя ни старых, ни малых? Расплата за грехи человечества? Кто же тогда выносил этот приговор?

«Запуталась» — заключила молодая колдунья, с горькой иронией повторив слова мужа. Ей оставалось только обратиться к потайному чутью, свободному от доводов разума, и она всмотрелась в небо на горизонте, налившееся предгрозовой синевой. Похоже, короткое прояснение, которыми природа все реже баловала остров, близилось к исходу. Отражение небес в реке казалось темно-фиолетовым, как магический кристалл, который Снежана всегда носила на шее. Чувствуя, как он нагревается, женщина сняла амулет, положила его на ладонь и тепло стало проникать в каждую клетку ее тела.

Мысленно она проговаривала воззвание к реке, и та воплощалась перед ней в невесомом облике женщины с полупрозрачным ликом. Он переливался от вековой умудренности Накки до юной свежести и открытости Кайсы. Ни той, ни другой сейчас не было рядом, но аура хранительниц вечно жила в стихии, чтобы наставлять людей, подбадривать, а иногда и угрожать. Глаза женщины были как голубые льдинки, волосы походили на засыпанные снегом ветви деревьев, кольчуга из осколков наста окутывала тело. Силуэт возвышался меж берегов, наблюдал за дерзкой смертной женщиной, которая не отвела глаз, стерпела пробежавший по коже мороз, и явно выжидал чего-то.

Колдунья извлекла из кристалла тончайшую иглу, уколола палец и окропила своей кровью прибрежные камни. Ветер унес ее капли в воду, и Снежана прошептала:

— Река, которая кормит и убивает, убаюкивает в штиль и будит в ураган, освежает в летний зной и похищает зимой, — ответь мне, что нас ждет!

Видение заколебалось, небеса стали стремительно темнеть и первые капли дождя упали на землю. Еще несколько секунд — и морось превратилась в бурный, оглушительный ливень, совсем как в ночь Солнцестояния. Но Снежана неподвижно стояла под потоками студеной воды, будто проходя невероятное крещение. Постепенно все будничные мысли и чужие наставления выветрились из головы, остался только величественный силуэт, смотревший уже не с требовательным ожиданием, а с участием, похожим на материнское.

«Бойся Хозяина морей, — вдруг зазвучало у Снежаны в голове, — он совсем близко! Одна из вас уже стала его женой, а ты будешь следующей, если в ближайшее время не понесешь дитя! Бойся его слез, бойся его гнева…»

Речь умолкла так же резко, как оборвался дождь, и Снежана застыла как вкопанная, пока вода струилась с ее распущенных длинных волос и куртки. Вскоре телу стало совсем неуютно, и она почти бегом бросилась к лечебнице, чтобы высохнуть и согреться, а потом уже обдумать услышанное.

«Хозяин морей… Одна из нас… Что за чертовщина⁈ Мало мне было притязаний Карачуна, так еще один жених выискался? Только я-то замужем давно!»

— Хорошо, что ты еще это помнишь, — послышался за спиной знакомый насмешливый голос. Снежана вздрогнула и выронила полотенце, которым терла волосы. Около нее стояла Сату, притащившая с собой расшитый мешок с артефактами, и безмятежно улыбалась.

— Что ты тут делаешь? Это чужой дом!

— Я старшая домовая Смеющейся Реки, для меня на ее берегах нет чужих домов, — парировала Сату, — и уж почтенной Тамаре это известно! Она будет только рада, если я навещу ее жилище.

— А моего мнения спросить не надо? Я ведь говорила, что хочу побыть одна, — вздохнула Снежана, отлично зная, что демоницу этими доводами не проймешь.

— Тогда ты не стояла промокшая до нитки и перепуганная, будто за тобой целая орда нежити гналась! Давай-ка сначала тебя в порядок приведем, а потом все мне по порядку расскажешь, — заявила Сату и принялась деловито стягивать с нее куртку.

Снежана устало улыбнулась:

— Ты от своей подружки лешачихи научилась мысли читать?

— Нет, просто я хорошо тебя знаю, — невозмутимо отозвалась Сату. Сняв кофту и джинсы, Снежана укуталась в любимый теплый халат, и домовиха разожгла огонек в небольшой бронзовой курильнице, которую принесла с собой. Дым заструился к потолку сквозь щели, расположенные в виде ажурного рисунка, пламя мирно потрескивало, а в комнате витал аромат любимого Снежаной абрикосового варенья. И еще чуть-чуть пахло хвойным одеколоном, которым пользовался Ян. Вспомнив об этом, молодая женщина невольно улыбнулась.

— Вот так-то лучше, — заметила Сату, быстро высушив волосы Снежаны своим дыханием. Затем она побрызгала на них душистой водой и заплела в тугую косу.

— Пусть так же крепко переплетаются и ваши судьбы, — промолвила домовиха и подвела Снежану к зеркалу. — Посмотри, совсем другое дело! Такой красавице действительно впору снова идти под венец, но только с любимым мужчиной.

— Так мы еще не развелись, — усмехнулась Снежана. — Я предлагала Яну повторить брачный ритуал в наше десятилетие, но он отказался. Тогда я впервые почуяла неладное и все собиралась поговорить с ним откровенно, но так и не собралась. Страшно было, наверное… А со временем я привыкла и к этому страху, и к молчанию, и к пустоте, и думала, что он тоже привык.

Сату по-матерински погладила Снежану по голове, и та всхлипнула, уткнувшись носом в складки ее мягкого одеяния. Дав ей перевести дух, домовиха осторожно спросила:

— У тебя есть какие-то пожелания насчет Сэйд?

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Снежана.

— Ну ты же понимаешь, что ее выходка не останется безнаказанной! Велхо отдал ее в распоряжение Юхи и Линды, а это уже значит, что дело для лисицы дрянь. Но ты, как пострадавшая, вправе сказать свое слово, и они примут его во внимание.

— То есть, выбрать для нее наказание? Ну нет, Сату, я не собираюсь мстить и сводить счеты, тем более чужими руками! — возмутилась Снежана. — Судьба Сэйд вообще мало меня волнует, я лишь хочу, чтобы у моей семьи наконец завершилась темная полоса.

— Вот за это хвалю! — улыбнулась Сату. — Надеюсь, наш непутевый Ясси скоро поймет, какое сокровище ему досталось. А теперь расскажи мне, что напугало тебя у реки, когда начался дождь, — и ничего не упускай.

Сэйд сидела на полу у ног лешачихи, сгорбленная и обездвиженная невидимыми оковами. Ее рыжие волосы больше не извивались игривыми локонами, а свисали как ворох грязной свалявшейся соломы, тело укрывало самое простое платье. Босые ноги сбились о дорожные камни и грубый деревянный пол. Оберег молодой лесовицы был у Линды в руках и светился ослепительным белым пламенем, но та невозмутимо смотрела на него, исследуя ауру словно под увеличительным стеклом.

Лесной хозяин безмолвно стоял в дверях, предоставив жене самой вести разговор, но зная ее импульсивную натуру, был начеку.

Наконец Сэйд откинула волосы — ее бледное лицо было покрыто липкой испариной, на щеке красовалась длинная ссадина. Она хрипло спросила:

— Что будет, если я расскажу всю правду?

— Не торгуйся со мной, лисица, — отрезала Линда, — все зависит от того, что ты скажешь. И больше не рассчитывай, что шашни твоего деда с прабабкой Волхва тебя спасут! Если он спустит тебе с рук такую выходку, то навсегда потеряет уважение небес.

Сэйд вздохнула и тихо произнесла:

— Иноземный колдун обещал помочь мне приворожить Яна к себе… Он сказал, что скоро на него обрушится много невзгод, его воля ослабнет, он скорее всего поссорится с отцом, сестрой и женой, начнет искать спасения в бутылке. И тогда наступит мое время: я утешу его, как хозяйка озера когда-то утешила Велхо, и он уже никуда не денется. Вскоре после этого разговора колдун пропал, но его предсказание начало осуществляться, и я решила пойти до конца…

— Зачем? — бесстрастно спросила Линда, и девушка совсем растерялась.

— Как зачем? Я уже давно его хочу, задолго до того, как появилась эта Снежана!

— Я и спрашиваю: зачем? Что же ты надеялась получить, раз заплатила такую цену? Пусть Яну будет плохо, пусть он потеряет семью и здоровье, зато ты наконец с ним переспишь! Навья тебя укуси, тебе мужиков не хватало, что ли⁈

— Я бы не допустила, чтобы он страдал! — возразила Сэйд, но Линда лишь покачала головой.

— Что еще колдун потребовал взамен?

— Он хотел проникнуть в Другой Лес. Это я указала ему путь в Солнцестояние, — прошептала Сэйд.

Линда резко изменилась в лице, ее зеленоватые щеки и губы потемнели от гнева, а глаза стали совсем прозрачными. Схватив хлыст, которым лешие обычно подгоняли зверей в случае опасности, она со всей силы стегнула по обнаженным плечам и спине Сэйд. По коже пролегла алая полоса, девушка надрывно вскрикнула.

— Фиалка! — предостерегающе произнес леший.

— Я знаю что делаю, Юха! Эта дрянь впустила в Другой Лес смертного чужака, мало того — колдуна, мало того — самозванца и шпиона, который предложил ей разрушить семью Волхва! Я могла потерять и тебя, и несколько человеческих душ, которые обратились бы в корм для отродий Нави! А что будет с нами потом? Что за тварь мы разбудили и кого она сожрет в следующий раз? И все потому, что одной молодой дуре приспичило увести чужого мужика!

— Вот и не забывай, что она молода и глупа, — посоветовал Юхани. Жена отдышалась, отложила хлыст и долго смотрела на распростертую перед ней девушку, прикидывая что-то в уме. Затем медленно произнесла:

— Я тоже была молода и глупа, клыкастый, и тоже доверилась врагу, который с моей помощью чуть не погубил все, что я любила. И я буду за это расплачиваться до конца своих дней. Не думаю, что ее вина меньше моей, но раз уж ты настаиваешь…

Лешачиха потянула голову Сэйд за волосы, взглянула в ее помутневшие глаза и сказала:

— Ты надеялась покорить Яна красотой своего человечьего облика и чуть не преуспела в этом. Что же, вот его я и заберу у тебя — ближайшие двадцать лет ты проживешь в виде лисицы! Это не так много на наш счет: у Волхва и его родных в запасе куда меньше времени и сил, чем у тебя. И я не позволю, чтобы ты отравляла им остаток своими интрижками. Служи лесу, как завещал твой дед, — звериная шкура для этого куда удобнее! — набирайся ума-разума и, быть может, еще получишь прощение.

— О хозяйка! Нет! Прошу тебя, не надо! — прошептала Сэйд. — Я понимаю, что очень провинилась перед Велхо и лесом, но не отлучай меня от людей!

— Не унижайся! — произнес Юхани, который до этого лишь одобрительно кивал, но его молчание казалось выразительнее и страшнее речей жены. Затем он крепко взял Сэйд за плечи и от его рук растеклась прохлада, призванная облегчить предстоящий оборот. За много лет ни одного духа не приговаривали к многолетнему заточению в звериной ипостаси, но от предков хозяева леса знали о таких случаях и предвидели, что обряд будет непростым.

Линда положила амулет Сэйд в очаг, прошептала короткое заклинание и пламя стало разгораться. Белесый дым тянулся к потолку и проникал сквозь расщелины в стенах. Амулет начал плавиться, обрел черты женской фигурки с длинными волосами, а вскоре и она растаяла, обратилась в сверкающие белые капли.

Лешачиха поднесла к губам свистульку, зазвучала тихая мелодия и огонь мерно танцевал ей в такт. Капли вновь соединялись в единую массу, огонь оттачивал ее плавными изгибами, отсекал лишнее, чертил тонкие линии, по которым текли крошечные энергетические потоки. И когда пламя наконец догорело, в очаге осталась новая фигурка, изображающая стройного гибкого зверя с острой мордочкой и пушистым длинным хвостом.

А в руках Юхани вместо девушки теперь была большая медно-рыжая лисица с глазами цвета спелой вишни. В них плескалась не только телесная, но и другая боль, которой духи пока не нашли названия. Линда сдавила амулет в ладонях, так что он распался на множество мерцающих обломков-бусинок, и рассеяла их по шерсти лисицы. Чары наконец дали телу покой и защиту, обволокли теплом оболочку, в которой озорнице Сэйд теперь предстояло жить два десятилетия.