— Сэйд? Что ты тут делаешь? — хрипло спросил Ян.

— Ты спрашиваешь лесную деву, что она делает в своем доме? — усмехнулась демоница, недобро прищурившись. — А мне хотелось бы знать, что ты сам здесь ищешь в такой час вместо того, чтобы лечь в мягкую постель с женой и укрыться одеялом!

— Мы поссорились, — вздохнул Ян. — Я наговорил ей много обидного, потому что вся эта история выбила меня из колеи. В общем, повел себя как эгоистичный идиот, папа был прав… Но я не представляю, как буду жить без нормальной работы, без друзей, которые у меня появились в деревне! Все-таки я вырос слабаком, как он и боялся, не в его породу…

— Что ты такое говоришь? — напевно промолвила Сэйд и коснулась его плеча. — Отец всегда в тебя верил, как и мы! Только твоя жена сомневалась и тянула тебя вниз — туда, где колдовской дар из таинства превращается в услугу. Такие женщины боятся сильных мужчин и всегда исподволь пытаются низвести их, духовно оскопить!

— Не пори чушь, Сэйд! — огрызнулся Ян. — Я отлично знаю, что ты до сих пор пытаешься испортить Снежане жизнь! То намекаешь отцу, что и целительница из нее так себе, то не принимаешь ее жертвоприношений и делаешь вид, будто лес на нас сердится, то устраиваешь ей всякие ребячьи ловушки и пугалки. Господи, даже моя сестра повзрослела и бросила эти глупости, а в тебе так бес и сидит с тех пор, как мы были детьми!

— Я готова была тебя отпустить, — тихо сказала Сэйд, — если бы в этом был хоть какой-то смысл! Но ты лишил нас радости, а детей с ней так и не нажил! Зачем она тебе, с этой вечной вселенской тоской и печатью Северного старца? Может быть, именно этот брак и навлек на ваш дом беду!

— Ну да, ну да, — проговорил Ян, — и на другие города и страны тоже! Но знаешь, Сэйд, даже если бы ты была права, я бы все равно любил Снежану! И ты не могла отпустить то, что никогда не было твоим!

— И ты готов поклясться, что я ни дня тебе не нравилась? — сказала Сэйд, искоса взглянув на него. — И ты никогда не мечтал испытать то же удовольствие, через которое прошел твой отец с Накки?

— Хорошо, допустим, что мечтал, только в юности, когда кипели гормоны! Но я не отец, да и ты, прости, до Накки не дотягиваешь, раз не способна слушать волю проводника! Настоящие духи умеют не только властвовать, но и подчиняться.

— Я уже давно хочу подчиниться тебе, — прошептала лесовица, — только ты этого не ценишь! А ведь я могу показать тебе лес таким, каким его не видел ни ты, ни даже твой отец! Неужели не хочешь?

Как и всем колдунам, Яну было свойственно любопытство, и волей-неволей оно взяло верх над усталостью и раздражением. Он промолчал, но шагнул вперед и не стал препятствовать, когда обнаженная красавица коснулась его пальцев. И на миг ему показалось, что это он стоит перед ней неприкрытый и беззащитный, несмотря на одежду.

Между их руками проскочила искра — не в том поэтическом контексте, как Ян прежде слышал это слово, а в самом настоящем. Сухой резкий укол, от которого медленно разлился жар по венам, мышцам и всему телу. Ему показалось, будто одна невидимая игла пронзила их и соединила такой же невидимой и прочной нитью. Парень слегка испугался, но не желал показать этого Сэйд и смотрел в ту сторону, куда она указывала.

Поднялся ветер, который растрепал ее шевелюру, и золотисто-розовая дымка окутала деревья, кустарники, старые пни, окрасила их в нежные весенние цвета и одурманила Яна запахом сирени и жасмина. Сэйд стояла перед ним как античная Венера, только рожденная не из морской пены, а из лесного мха, цветочного нектара, летних дождей. Ее окружали крохотные пляшущие духи растений, похожие на светлячков, по земле расползались живые капли янтаря, у ее ног рассыпались спелые яблоки, ягоды калины и смородины — и их сок тоже был живым и вибрирующим, кожица плодов лопалась и истекала душистой хмельной брагой.

— Что все это значит, Сэйд? — недоверчиво спросил Ян.

— Это тоже Другой Лес, — лукаво улыбнулась девушка. — Он бывает разным, Ян! Если входишь туда с недоверием к высшим силам и страхом смерти, как это делают твой отец и Юхани, он и будет встречать вечной стужей и тишиной. А войдешь с открытым сердцем, отпустишь свои потаенные желания, — и он напомнит о весне, о тепле, о возрождении. Разве ты ничего не чувствуешь, Ясси?

— Чувствую, — признался Ян. Красота видения впечатляла, но он смутно ощущал в этом что-то странное и неправильное. Слишком заманчивы были ее речи, слишком вычурны образы, слишком безупречны краски, звуки и запахи, чтобы быть правдивыми. Что если это лишь сотканный из ветра обман, порождение призрачного мира, смутно похожее на их прежнюю счастливую жизнь?

Тем не менее аура леса мягко обволакивала его уставший рассудок, тянула в приятное забвение. Не лучше ли несколько мгновений провести в сладостном мороке, чем всю жизнь — в тусклой и унылой яви?

Именно об этом спрашивали ее глаза цвета свежей крови, румяные щеки, чувственный рот и бесстыдная прелесть тела. Сэйд чуть оскалила клыки — шутливо и вместе с тем угрожающе, цепко взялась за его одежду и притянула Яна к себе. Он почти не противился и куртка упала наземь, а горячие руки скользнули под расстегнутый ворот рубашки. Губы хищницы жадно потянулись к нему, чуть коснулись шеи, отыскивая на ощупь, где под тонкой кожей пульсировала сонная артерия.

Вдруг память услужливо нашептала знакомые с юности слова древней северной баллады:

Однажды ранним утром в предрассветный час,

Когда гомон птичий не слышен,

Раздался девы-тролля тихий нежный глас,

Сладко рыцарю так говоривший:

'Герр Маннелиг, герр Маннелиг, супругом будь моим,

Одарю тебя всем, что желаешь!

Что только сердцу любо, получишь в сей же миг,

Лишь ответь мне — да иль нет?'

Вот только теперь Ян ни капли не верил, что рыцарю удалось отказаться и уйти живым, как и всякому другому людскому мужчине. Никакая христианская вера не спасет, если нечистый дух уже показался тебе, посмотрел в глаза и произнес твое имя! И никакого выбора нет, этот поединок заранее проигран, все остальное — просто забава кошки с мышкой, от которой по итогу останутся обглоданные косточки.

Но до этого он все же еще поиграет. Притворится, что верит в серьезность этого выбора, и, быть может, хотя бы удивит ее.

— Нет, — тихо сказал Ян. Невольно он повторил прозвучавшее в памяти слово, но твердо знал, что это его ответ, а не вымышленного рыцаря. И стоявшая перед ним дева существовала на самом деле, и никуда он не мог деться от ее клыков и когтей, — человеческая оболочка была слаба и это сводило на нет всю силу души и колдовского дара.

— Что? — прошептала Сэйд. На миг растерянность вытеснила гнев, багрянец в глазах поблек и она разжала пальцы. Но Ян не успел вывернуться: в следующую секунду из ее глаз вырвался блик пламени, которым лесные духи иногда выжигали мертвые деревья и пугали вредителей. Пламя ослепило Яна, чуть опалило кожу и брови, и он ненадолго потерял ориентацию в пространстве. А едва опомнившись, понял, что морок отнял у него несколько реальных часов — за деревьями поднималось солнце, птичий свист возвещал о наступлении нового дня.

А на тропинке виднелись следы женских сапог, узкие, небольшие, но отчетливые. Они не могли принадлежать одной из лесных дев, которые всегда ходили босиком, да и аура, оставшаяся в воздухе, была не от них. Ян узнал флюиды родного дома, запах легкой цветочной воды, что всегда оставался на подушке, остывшего какао, которое жена никогда не допивала, а он по привычке на нее за это ворчал.

Но каким сладким он казался теперь!..

Значит, Снежана была здесь! Вернулась на рассвете от Тамары, не застала мужа дома и пошла его искать, руководствуясь не то женской интуицией, не то ведьминским нюхом. Но ведь в таком случае она видела, что он ни в чем не виноват! Если только лес, желая подыграть своему порождению, не подсунул ей совсем другую картинку…

Ян сжал зубы, из которых рвался поистине звериный стон, и бросился прочь по тропе. Застывший в негодовании силуэт девы-хранительницы вскоре растаял в воздухе без следа, и за его спиной остался только равнодушный лес.

Лохлин с тоской глядела в высокий белый потолок цеха, куда ее привезли. За стеной слышался стрекот швейных машин и еще каких-то инструментов — там создавали экипировку для охотников, используя как традиционные материалы, так и частицы магических артефактов. Девушка весьма поверхностно в этом разбиралась, считая своей сферой биологию, а еще органически не переносила работу в коллективе. Впрочем, рядом с ней находилось всего несколько человек, которые мастерили амулеты на основе крови, а лаборатория, где подбирались образцы, располагалась в этом же крыле.

Лишь один раз, по прибытии, Лохлин позволили ее осмотреть. На первый взгляд в ней не было никакого налета таинственности — ни дать ни взять обычный научно-исследовательский центр. Однако вместо морозильных камер здесь использовались кубы магического льда, инструменты очищались пламенем, а воздух в помещении дезинфицировался мощными энергетическими потоками, которые выглядели как полупрозрачные цветные нити. Кое-кто шепнул ей украдкой, что у каждого дежурного своя расцветка и динамика этих потоков.

В кубах хранились образцы крови — демонической и человечьей, с которыми Лохлин приходилось работать. Когда и каким путем они были получены, ей, разумеется, никто не сообщал, и лишь по колебаниям сохранившейся ауры можно было что-то предположить. В обязанности Лохлин входило замешивать концентраты и искать то самое идеальное соотношение, которое она обнаружила в крови домового. Но пока она не преуспела: демонические клетки выжигали все живое, что оставалось в людской крови благодаря магии. И девушка недоумевала, каким образом могла получиться такая игра природы? Неужели дело в том самом родстве, не обусловленном ее любимой наукой?

Помимо этого, Лохлин угнетала серость и будничность процесса, где колдуны и жрецы больше походили на задерганных клерков из ее далекого городского прошлого. Она невыносимо скучала не только по брату, но и по своим опытам, полным фантазии, винтажным нарядам, запаху выпечки, мармеладному домику и даже мрачному острову финского колдуна. В этом ей виделось настоящее таинство, о котором слагались сказки и легенды, а не в графиках, расписаниях и пустой болтовне, которой неизбежно сопровождалась работа в цеху.

И еще она тосковала по Илмару, в чем было особенно горько и стыдно себе признаться. В ней продолжали бороться давняя враждебность к духам и новое странное чувство, которое явно отличалось от простой физической тяги. За то короткое время, что они провели бок о бок, рыжий демон стал ей практически родным, он понимал ее лучше всякого из окружающих людей и почти ничего не ждал взамен. И зачем только она наговорила ему всю эту чушь? А потом сбежала с Гленном, оставив Илмара беспомощным! Жив ли он теперь вообще? И если да, то сможет ли ее простить?

Но ведь у них все равно не было будущего, Илмар неизбежно бросил бы ее при первых признаках человеческого старения! Или оставался бы рядом из домового участия и преданности, которые ей только претили. Так что, наверное, стоило первой нанести удар, не дожидаясь более изощренного и болезненного приема с его стороны…

В однообразных действиях и унылых мыслях протекали часы в ее новом пристанище, и порой Лохлин казалось, что она провела в нем много-много тяжких суток. Время для сна не приносило покоя, а только давало кратковременную физическую разрядку. Вдобавок то и дело ей являлся Илмар, и девушка просыпалась с жаром внизу живота, который лишь растравлял душевную боль.

Но однажды она увидела сон совсем иного рода. Полутемная детская комнатка, разбросанные вещи, придвинутый к двери стул и бледный темноглазый мальчик-подросток, который сидел на диване и судорожно сжимал худые, но твердые кулачки. Его волосы были подстрижены неаккуратно и наспех, сплошными лесенками, будто кто-то хаотично кромсал их большими пластами, — собственно, так и произошло недавно, когда он захотел отпустить прическу до плеч по примеру какого-то любимого рок-певца.

Девочка с растрепанной светлой косичкой забилась в угол, где стоял кукольный домик — большой, затейливый, но уже полупустой и изрядно потрепанный, совсем не похожий на жилье для принцессы. И оба прислушивались к взрослым голосам за дверью, мужскому и женскому. Люди пытались говорить потише, и сначала до детей доносились лишь обрывки:

«Подвал уже затопило. Вода подбирается к кухне…»

«Кто-то угнал наш катер…»

«Ничего удивительного в такое время! Хорошо, что никто в доме не проснулся и нам заодно не перерезали глотки»

Потом слова стали отчетливее, люди не просто горевали о потерянном катере, а ожесточенно спорили:

«Впрочем, какая теперь уже разница? Может, нас ждет участь пострашнее!»

«Нет, ничего еще не кончено, осталась лодка! Пусть старая и не слишком вместительная, но без пробоин, и мы еще можем попытаться выплыть! Продержимся на воде хоть немного, а там нас наверняка подберут спасатели»

«Лодка слишком мала, она не выдержит при таком ветре! Перевернется…»

«Значит, придется принимать решение!»

«О чем ты, Алан, черт тебя подери⁈»

«Мальчишку надо оставить здесь! Если его и найдут, будет не до вопросов. Мало ли сколько народу сейчас тонет?»

«Ты в своем уме? Это мой сын!»

«Это прежде всего колдовское отродье, а вот Лин твоя дочь! Ты предпочтешь рискнуть ею? Или своим мужем? Только без меня ты не выплывешь, а если и повезет — кому будешь нужна с двумя довесками?»

«Да как ты можешь быть таким жестоким? Что Гленн тебе сделал? Ты же растил его с пеленок!»

«Я боюсь его! Меня уже сейчас вымораживает от одного его взгляда, а что будет, когда он вырастет? Вместе нам не ужиться, Дейдра, а из нашей дочери я еще успею выбить все это дерьмо! Она станет нормальной девкой, а потом нормальной бабой, выйдет замуж и нарожает нам внуков. Но все это будет только если мы выплывем! Выбирай — один против четверых…»

Дальше слова оборвались. Девочка оттолкнула стул, распахнула двери, хотя брат хотел ее удержать. Отец и мать замерли, увидев ее на пороге, — сначала от неожиданности, потом от ужаса. Что такого они прочли на ангельском десятилетнем личике с круглыми карими глазами?

Почему даже не попытались что-то предпринять? Просто стояли и смотрели на нее, как на само наводнение, нашествие демонов, принявшее облик человеческого ребенка…

А девочка вытянула вперед левую руку и сжала ее в кулак — этот жест ей показывал брат, пояснив, что так можно надолго «заткнуть» человека, если тот надоел своей болтовней. Или если незнакомец пристал на улице и попытался запихнуть в машину, чтобы потом запереть в подвале и делать с ребенком всяческие мерзости. Гленн даже открыл ей «кодовое слово», какое нужно было повторять про себя. А ей сейчас очень хотелось, чтобы они заткнулись — да, просто заткнулись, чтобы отец прекратил говорить эти страшные вещи, а мать — кивать, как заводная кукла!

— Лин, перестань! Стой, не двигайся! Опусти руку! — успела крикнуть женщина. Мужчина только таращился на дочь — может, потому, что был значительно старше жены и сердце давно барахлило, а последние новости не прибавляли сил.

Вдруг он пошатнулся и упал на спину, уставившись в потолок остекленевшими глазами. Женщина схватилась за грудь, застонала — чары рикошетом ударили и по ней, такое могло случиться, когда их носитель был перевозбужден и искренен.

Потом упала навзничь и она, роскошные золотистые волосы разметались по полу, прикрыв лицо, на котором застыло выражение тоскливого испуга. В последнее время мать махнула на себя рукой, забросила красивые шелковые пеньюары, утреннюю укладку и макияж, за которыми маленькая Лин так любила наблюдать. Она даже подавала матери косметику, гребешок и шпильки, играя в королеву и фрейлину. Теперь все чаще было не до того, но Дейдра Макферсон-Макбренти всегда оставалась прекрасной и обворожительной — и только встав с кровати, и отходя ко сну, и даже после смерти. Будто Белоснежка, которую лишь стоило освободить от куска отравленного яблока…

Может быть, поэтому девочка и не поняла, что случилось на самом деле, почему родители не вставали, а за ее спиной надрывно и отчаянно кричал брат. Затем раздался необыкновенно сильный порыв урагана, шум моря, голову свело от болезненного спазма и она потеряла сознание.