Юхани распахнул перед домовыми дверь избы и амулеты тревожно зазвенели под порывом ночного ветра. Из уголка, завешанного ворохом листьев, высунулась растрепанная голова лешачихи, затем она явилась с лукавой улыбкой, прикрыв бедра куском холщовой ткани. Голая грудь призывно сияла в отблесках света, исходящего от гнилушек.

— Что же, изгнали вас из дома? — произнесла она. — Да, вот что бывает, когда выбираешь столь ненадежное пристанище!

— Мы же не по своей воле родились домовыми, Линда, — усмехнулась Сату. — И ваш лес тоже не всегда безобиден!

— Так за то мы его и любим, — отозвалась Линда. — Ладно, проходите! Догадываюсь, что вам надо, только уж и ты, рыжая, постарайся.

Домовиха незаметно прикусила губу и последовала за хозяйкой, которая развела огонь в очаге и поставила на него тяжелый котелок с водой. Затем вытащила из неприметного ящика мешочек с сухими еловыми иголками — каждая из них на кончике подсвечивалась алым сиянием. Эти иголки Линда в каждое Солнцестояние собирала под сакральным деревом: опадая, они продолжали хранить в себе искорки его живительной энергии. И в крохотных дозах она могла избавлять от болей и мертвых флюидов, опасных как для людей, так и для нечистых духов.

Линда насыпала горсть иголок в воду и стала быстро помешивать, приговаривая что-то на языке леса. Пламя поднималось к потолку багряным столпом, и когда варево стало совсем прозрачным, лешачиха погасила огонь своим дыханием.

Тем временем мужчины разделись, ополоснулись водой из кувшина и натерлись травяным настоем. Тела у обоих были по-молодому упругими, налитыми природной мощью, как и двадцать лет назад, только у Коди-Хенрикки его портил округлый темный шрам на бедре. Серебряная пуля, когда-то прошившая это место насквозь, оставила два рубца, а кожа вокруг них усохла и обрела темно-серый оттенок. Хроническая боль обострялась в моменты волнения, а таковых становилось все больше.

— Ну что же стоишь будто зачарованная, Сату? — спросила Линда. — Готовься и ты!

Сату бесстрастно улыбнулась в ответ и взялась за шнурки на платье, но хозяйка остановила ее жестом, затем подошла к мужу.

— Помоги ей, — вкрадчиво сказала она. Юхани кивнул и, приблизившись сзади, стал развязывать пояс на талии домовихи, потом расстегнул передние пуговицы одну за другой и как бы невзначай задел грудь. Она невольно прикрыла глаза, чувствуя пристальный взгляд мужа, для которого все обуревающие ее эмоции были как на ладони. Соски напряглись, бедра мучительно сжались, а румянец запылал на щеках и стал расползаться по ее тонкой белой коже все ниже. Сату с трудом подавила вздох, когда мужчина убрал руки с ее груди, еле заставила себя стоять неподвижно, пока Юхани не совлек платье с плеч и оно не упало к ее ногам. Женщина поспешно выступила из вороха ткани, стянула вниз чулки и оставила их на полу вместе с туфлями. Тепло устланного соломой пола обласкало босые ступни, она осталась лишь в короткой исподней рубашке, почти не скрывающей перед мужем и его другом разгоряченное тело, которое все еще было нежным и прекрасным.

На миг смущение пробило ее, зрелую домовую хозяйку, примерную супругу, мать двоих детей (Сату думала так с первого появления Тарьи в их семье). Но именно оно было изюминкой и средоточием таинства, каким для всех демониц являлось время гона. Другие надеялись стать матерями, но мужья Сату и Линды не могли зачать с тех пор, как вырвались из плена в междумирье. Поэтому обе пары в это время наслаждались исключительно эмоциями и игрой, переливающейся множеством красок, но никогда не переступающей границ. А между заветными днями старались о ней не говорить — не потому, что стыдились, а потому, что слишком хорошо помнили, что она им заменяла.

— Ки́итос, — промолвила Сату, вызывающе улыбнувшись лешему, затем принялась расплетать пышные косы, вынула из ушей серьги и даже сняла амулет. Теперь, сбросив весь домашний лоск, с растрепавшейся огненно-рыжей шевелюрой, с лихорадочным блеском в глазах, с голыми плечами и полураскрытой грудью в легких крапинках, она выглядела настоящей демоницей, одной из владычиц потустороннего мира, сотканных из страсти и несущих ее в человеческие сердца.

— Ну что же, теперь устраивайтесь, — предложила Линда. Коди-Хенрикки уселся на одну из широких деревянных лавок, а Юхани прилег на соседнюю, укрывшись простыней до пояса. Сату принялась разминать его плечи и спину, в то время как Линда поставила дымящийся котелок на пол и села рядом с домовым. Он расставил ноги, и лешачиха, обмакнув губку в снадобье, осторожно приложила ее к ране.

По избе сразу разнесся едкий запах обожженной плоти, Коди-Хенрикки стиснул челюсти, но стон все же вырвался из них, а прикушенная губа закровоточила. Аура источника жизни очищала рану от мертвых клеток и остатков серебра, но мужчине казалось, будто она заодно сдирает кожу пластами и выворачивает мышцы. Он вцепился руками в скамью и едва не врезался в стену затылком, когда лешачиха снова прижгла рану. От боли мужа у Сату перехватило дыхание, она зажмурилась и сжала плечи Юхани — здесь, в лесном укрытии на перекрестке миров, было допустимо показать свою слабость.

— Терпи, Хейкки, терпи, — тихо промолвила Линда. — Еще несколько лет такого исцеления — и ты, вероятно, сможешь ходить без трости. Разве тебе неохота у детей на свадьбе сплясать, вспомнить наши прежние гулянки?

Домовой с усилием кивнул и даже смог улыбнуться. Пот градом катился по его лицу, шее и груди, жилы на теле вздулись. Свет гнилушек растекался на теле зеленовато-серыми бликами, и даже в такой момент демон был прекрасен. Рана и маска боли подчеркивали его мужественность, взволнованную не только страданием, но и близостью красивой женщины, которая касалась его там, где давным-давно не касался никто, кроме супруги. Но эта женщина была Хозяйкой леса и могла по своему усмотрению трогать каждого, кто переступал черту ее владений, — как исцелить и обогреть, так и заморозить. Влиять на ее решения мог лишь Хозяин, но он сейчас безмятежно млел под руками домовихи и отдавал все остальное жене на откуп.

Сама Линда не чувствовала боли, но ей приходилось делиться с домовым своей энергией, и порой ее тело на глазах истончалось, будто было сплетено из сухих веток и сучьев. Наконец она отодвинула губку и прикоснулась пальцами к внутренней стороне бедра мужчины, затем погладила всей ладонью. Коди-Хенрикки вновь откинулся назад, но в его тяжелом дыхании все яснее чувствовалась приятная истома, а не страдание. Ее движения становились быстрыми и игривыми, мужская плоть наливалась кровью и энергией, а боль, пронизавшая воздух в избе как электрический ток, стала отпускать.

Линда поцеловала домового в лоб, и тут Юхани впервые напрягся, прищурил желтые глаза и приподнялся на локте. Сату спокойно и деловито придержала его за плечи:

— Только не мешай им, ради Укко! Я же не мешаю, хотя это, на минуточку, мой законный муж.

— Сату, ты не понимаешь разницу между мужской и женской ревностью, — заявил Юхани с тем молодым озорством, каким сопровождалась вся их многолетняя, да что там — вековая дружба. И то, что иногда они обменивались искрами интимных чувств, никак ей не повредило, как и обоим бракам.

— Зря ты женскую ревность недооцениваешь! — усмехнулась домовиха. — Хочешь знать, что на этот счет думает твоя суженая?

Сату провела ладонями по всей спине лешего, ее руки скользнули под простыню и уловили сладостное напряжение. Блаженно заворчав, Юхани повернулся на спину и подставил ей самые уязвимые места, словно ведомый инстинктивным доверием зверь. Домовиха принялась выписывать подушечками пальцев узоры на его груди, затем потянулась все ниже — к животу, где еще темнел след от ножевой раны. Она заживала гораздо быстрее, чем увечье ее собственного мужа, но постоянно болела в памяти и тревоге за будущее. И сейчас Юхани ясно прочел это в глазах Сату, невольно наполнившихся слезами.

— Сату, не надо, — отрывисто произнес он, но горестный вздох уже вырвался из груди женщины.

— Дурак! Ты в самом деле думаешь, что я буду не вправе о тебе плакать? — проговорила Сату и бережно поцеловала шрам. Единственная слезинка скатилась по его коже, и Юхани решительно привлек ее к себе. Поцелуй случился сам собой — не игривый, не показной, не дразнящий, но и не рожденный похотью. Переизбыток чувств был так же опасен для духов, как повышенное кровяное давление для людей, и их можно было только направить в иное русло. Наконец тугие узлы развязались, два энергетических потока духов-хозяев слились воедино — холод и мрак Другого Леса, огонь в печи и уютный древесный аромат людских жилищ. И всем, кто обитал на берегах Смеющейся Реки, на время стало легче дышать, а сны окрасились легкими и мирными цветами.

Придя в себя, все, кроме Линды, оделись, Сату поставила кофейник на огонь, а хозяйка хлопнула в ладоши и в избе зазвучала удивительная мелодия, в которой слилось множество звуков леса — от птичьего свиста до напевов бродячих музыкантов. За любимым напитком на рыбьей кожице духи повели разговор совсем иного рода, будто и не было горячих тел, игр и ласк.

— Так чего вы все-таки от нас хотите? — прищурилась Линда, пригубив кофе. — Как только я тебя увидела, Сату, мне стало ясно, что сегодня дело не в пристанище!

— Ты права, — вздохнула домовиха. — Это касается Снежаны и Яна… Мы с Хейкки чувствуем, что их брак в большой опасности — на нем то ли магическая тень, то ли чей-то злой умысел. И мне думается, что ребенок может его спасти.

При слове «ребенок» тень легла на бесстрастное лицо Линды, она чуть крепче сжала кружку и промолвила:

— И при чем здесь я и мой муж?

— Источник жизни может ее исцелить? — решительно спросила Сату. — Если он растет в лесу, где полно флюидов Северного старца и других владык мертвого мира, значит, умеет их побеждать! А на Снежане наверняка именно такая печать, потому у них с Яном и нет детей после дюжины лет брака! Иных причин ни один лекарь не нашел!

— Она сама хочет исцелиться?

— Наверняка, — заявила домовиха. — Тебе стоит объяснять, откуда я знаю?

— Нет нужды, — отозвалась Линда, перебирая пальцами соломинки на столе. — Но и тебе не стоит объяснять, Сату, что это крайняя мера! Энергия источника так сильна, что может иссушить нутро твоей Снежаны! При таком исходе она, вероятно, не выносит ребенка, а если и повезет — он родится слишком слабым и долго не протянет. Я уже несколько лет лечу твоего благоверного горстками иголок, потому что от большой дозы за раз его нога бы просто отсохла! А здесь так не получится, у людей бабий век короток!

— Я думаю, девочки, что все это необходимо сказать самой Снежане, — заметил Юхани, — и пусть она поступает на свой страх и риск. Это не тот случай, когда можно решать за людей, мы же все-таки низшие божества…

— А высшие, как всегда, не хотят вмешиваться, — вздохнул Коди-Хенрикки. — Что им какая-то бедная девочка, которую мы еле выкупили у Старца!

— Почему же нам есть до этого дело? — поинтересовалась лешачиха.

— Потому что мы увязли в этом по уши, и барахтаться уже поздно, — усмехнулся Юхани. — И не будет нам, Фиалка, покоя в Другом Лесу, когда мы насовсем туда уйдем, — если сейчас не вмешаемся. К тому же, Сэйд в последний год снова начала к Яну клинья подбивать, а он того и гляди размякнет из-за всех этих передряг.

— Но это тебе не иголки на снегу собирать, клыкастый! — напомнила жена. — Чтобы создать новую жизнь, надо срезать хотя бы одну ветку, а Лес ее даже нам просто так не отдаст. А если возьмем лишнее — весь источник может засохнуть. В общем, куда ни кинь…

Линда горестно развела руками. Чуть помедлив, Коди-Хенрикки склонился над столом и произнес:

— Мы не просто так хотим попросить, ребята, у нас есть ответное предложение. Сделка, так сказать…

— Ты серьезно, Хей? Какие могут быть сделки между нечистыми духами? — удивился леший.

— Да ну! А полчаса назад здесь что было? Ладно, не об этом речь! У жен свой договор, у нас, мужиков, будет свой, Юха, — решительно ответил Коди-Хенрикки. — Помимо Другого Леса, можно открыть еще один портал в Нижний мир — через старую баню, оставшуюся еще от гостиницы. Там до сих пор витают воспоминания и древние неупокоенные души, и она как раз примыкает к дому Яна, но у меня теперь достаточно силы, чтобы я сделал это без его позволения.

— И к чему ты клонишь?

— Я буду привечать души в Солнцестояние наравне с тобой, Юха! Одни пойдут в Лес, другие — в баню, и мы оба сможем отгонять от них нежить. Хватит тебе одному отдуваться, на двоих всяко удар придется меньше!

Леший немного помолчал, сцепив руки и нахмурив серебристые брови. Его лицо, как всегда оставалось непроницаемым, но наконец он промолвил:

— Да, Хей… Извини, но жены у нас придумывают лучше тебя! По крайней мере от их сделки все остались в выигрыше.

— Послушай…

— Ничего не желаю слушать! — повысил голос Юхани, и в воздухе запахло морозом. — У тебя двое детей, Хейкки! Одного из них я еще в животе у Сату помню, другую вместе с тобой утешал, когда ее от людей забрали. А ты хочешь, чтобы я помог их осиротить?

— Но ты ведь до сих пор жив!

— Именно что «до сих пор», а дальше них никогда не задумываю. Мы, лесные духи, привыкли так жить, но не вы! Вообрази на мгновение, что уже на Йоулу[1] тебя здесь не будет, и больше не говори о том, чего тебе не понять! Это моя ноша, и не просто так — ты сам это прекрасно знаешь.

Выдохнув и прикрыв глаза на пару мгновений, Юхани добавил:

— Спасибо, друг, но это я не могу принять и не стану впредь обсуждать. Нам с Фиалкой хватает того, что вы уже дарите. Единственное, что от тебя требуется, — пойти вместе со мной в Лес на полнолуние, чтобы забрать ветку. И имей в виду, что это не в деревенский малинник прогуляться, ягодок нарвать! А Линда и Сату возьмут на себя приготовление снадобья и ритуал.

— Благодарю тебя, дружище, — тепло отозвался Коди-Хенрикки и сжал его ладонь.

— Спасибо, — прошептала Сату, и Линда снисходительно потрепала ее по плечу. Юхани сдержанно улыбнулся и сказал:

— Рано еще… Посмотрим, что из этого выйдет и как ваши хозяева распорядятся даром. Только знайте, что мы это делаем не ради них.

Ян прихватил в погребе бутылку ледяного сахти и глотнул прямо из горлышка. Холод и горечь можжевельника на миг обожгли нутро, потом в голове стало пусто, но почему-то совсем не страшно. С тоской он посмотрел в сторону залива — сейчас бы пробежаться босиком по гальке, ощутить веселящую прохладу воды, окунуться прямо в одежде и на пару мгновений замереть, слушая голос моря. Эту любовь он перенял от отца, она была взаимной и спасала его в детстве и юности, в моменты грусти или отчаяния. Но сейчас Ян не мог ослушаться приказа, хоть и чувствовал, что им руководит скорее привычка, чем ответственность колдуна, сына и мужа.

Пришлось плестись в лес — даже там сейчас дышалось легче, чем дома, особенно после таких безрадостных вестей, как сегодня. Да, лешие не любили, когда кто-то заходил к ним в подпитии, но Ян все-таки был сыном самого Велхо, а с тем никто из духов не пожелал бы поссориться.

И он брел по подзолистой земле, вязкой от дождя, она липла к сапогам и противно чавкала, будто гиена, уплетающая чьи-то останки. Невольно вспомнилось, как однажды он сбежал из гостиницы, чтобы спасти Снежану, — без инструментов, знаний, союзников, с одной лишь верой молодости… и любовью? Но если так, то где же она теперь? Или правы те, кто говорит, будто любовь живет не только в радости и страсти, но и в горечи, взаимных обидах и тревогах?

Но как же не хочется тратить на них годы, которых, возможно, и осталось-то всего-ничего до очередного наводнения!

Вдруг невдалеке за деревьями вспыхнул ярко-рыжий огонек и небо порозовело, будто солнце повернуло вспять. Так уже было много лет назад… именно в тот вечер. Лесная дева, творение дикой чащи и ее страж, провожала его неуловимым зверем и не желала отпускать. Тогда она потерпела неудачу, но что же будет теперь?

Хвост цвета пламени мелькнул еще раз, затем Ян расслышал треск веток, по которым ступали лисьи лапы. На время стало не по себе, лоб покрылся испариной, желудок неприятно сжался, но колдовская и мужская гордость одержала верх. В конце концов чего он не видел в родном лесу и на телах духов?

И вот она показалась, плывущая по воздуху и сбрасывающая звериный покров волосок за волоском — не достигнув земли, они превращались в алые и золотые былинки. Наконец ее ступни коснулись почвы, и та из размокшего месива превратилась в ровную поляну. А перед Яном стояла совершенно нагая женщина, единственным украшением которой был амулет между красивых высоких грудей и венок из листвы на кудрявой голове. Белая кожа подсвечивалась багровыми бликами от волос и листьев, рубиновые глаза мерцали в лесной полутьме.

Она медленно подняла руку, которой прикрывала живот, и прошептала:

— Не бойся, молодой проводник! Сегодня ночью ты здесь не заблудишься.

[1] Финское название языческого праздника середины зимы