Гленн очнулся на своей постели в избе — рядом сидела местная целительница Тамара и придерживала его ногу, обернутую компрессом. От ее рук исходили волны холодной ауры, которая блокировала боль и замедляла кровотечение. Заметив, что он пришел в себя, женщина быстро протянула ему стакан с каким-то питьем.

— Что с моей ногой? — спросил он, прежде чем сделать глоток.

— Только ушиб, да еще ссадины и легкое сотрясение мозга, — хмуро отозвалась Тамара, — хотя чему там сотрясаться-то? Если уж тебе хватило ума в такое место сунуться! Ты же мертвой аурой как губка пропитался, теперь дня два придется чистить, а то и три! Будто у Ильи Петровича более важных дел нет.

— Спокойно, Тамара, — вмешался невозмутимый голос, от которого Гленн чуть не лишился чувств снова. Наконец он заметил Илью, сидящего на стуле у входа в избу. Духи не показывались, но скорее всего незримо охраняли своего господина и следили за каждым жестом и словом чужака.

— Ты ступай к себе, поспи, — мягко добавил Илья, обращаясь к целительнице, — день выдался тяжелый. Я потом позову Илмара и он присмотрит за ним до завтра.

— Спасибо, Илья! Ты и сам не засиживайся, вправь его ушибленные мозги по-быстрому, — посоветовала Тамара и пошла к двери.

Водяной Змей приблизился к постели Гленна, перебирая колокольчики на своем амулете, и бесстрастно произнес:

— Ну что же, Тревор, нам пора поговорить откровенно, не так ли? Конечно, я очень хочу узнать, каким образом вы смогли пробраться в Другой Лес, на что я пока не давал разрешения. Но поскольку вы гость, вы больны и все равно не можете сбежать, я уступаю вам право спросить первым.

— Благодарю вас, но я даже не знаю, с чего начать, — признался Гленн и судорожно сглотнул. Внутри еще саднило и жгло, мысли путались, но инстинкт вовремя подсказал, о чем следует спросить, чтобы спасти хоть остатки благосклонности финна.

— Что с лесным хозяином?

— Все в порядке, только благодарите за это госпожу Сиглинд. Если бы она вовремя не успокоила мужа, от вас бы уже остался обезглавленный труп, а Юхани мог навсегда завязнуть между мирами. Вот какие будут последствия для Другого Леса и всех нас, я пока не знаю. Но коль вы внезапно стали так застенчивы, я сам кое-что вам расскажу, — сказал Илья, и в уголке его рта мелькнула зловещая улыбка, показывающая, что наравне с тревогой и негодованием шаман испытывал некое удовольствие от этого разговора.

Пока Гленн пытался собраться с мыслями, Илья снова присел, закурил и заговорил после паузы:

— Да, здесь проводятся человеческие жертвоприношения. Нечасто — всего дважды в год, в зимнее и летнее Солнцестояние. Другой Лес пожирает души, предсмертные чувства и кровь, которая питает его почву и корни, а оставшийся прах мы относим в тайное капище. Иногда люди добровольно на это идут: например, из-за тяжелой болезни или потому что потеряли всю семью. Но бывает и так, что жертву выбираем мы, потому и нужен постоянный контроль за жизнью людей. На сей раз это был человек, о котором вы слышали в деревне на сваях, укравший деньги у своей матери и брата.

— Значит, вот в чем заключается ваш договор с Нижним миром, — проговорил Гленн сквозь зубы.

— Именно так, — развел руками Илья, — на то он и договор, что приходится платить! Но поверьте, что в конечном счете людям это на благо. В таких условиях никто не станет терпеть и покрывать воров, наркоманов, забулдыг и прочее отребье, никто не промолчит об изнасиловании соседки, чтобы «не ломать мальчику жизнь», потому что не готов сам оказаться на месте этого мальчика. Быть добреньким и «не быть стукачом» за чужой счет — это легко и приятно, рисковать собой — совсем другое дело. А Нижнему миру безразлично, какие души поедать, праведные или мерзкие. Моим ребятам, в общем, тоже, а у подонков часто энергетика еще более сытная и пикантная, особенно в приступах страха.

— А вам самому не противно, что ваш «порядок» держится на убеждении, будто люди — это стадо каких-то тупых животных, на которое можно воздействовать только страхом?

— Какая разница, каково мне от этого, Тревор? Люди так себя ведут с незапамятных времен. И знаете, я мог бы сказать банальность, что в молодости рассуждал так же, как вы сейчас. Но это не так, я всегда был таким как есть. Возможно, с рождения, или с того момента, как в семь лет сбежал из дому на зимний пляж и голыми руками играл с ледышками.

— Тогда вы просто тихий психопат, Элиас, — заявил Гленн. — И хорошо, что вы женились на монстре и большую часть времени проводите среди монстров. Нормальным живым людям не место рядом с вами!

— Возможно, — невозмутимо отозвался Илья, затягиваясь, что еще больше сбило Гленна с толку.

— Но ведь мать этого парня, наверное, его любила! Несмотря на все его пороки, потому что это закон природы! Что же, даже с этим можно не считаться?

— А природа здесь ни при чем, иначе она бы не жертвовала другим сыном и внуком. Это не любовь, Тревор, а привычка гордо и красиво нести свой крест, опять же за счет других! Да, у всех есть дурные привычки — я вот, например, курю всю жизнь. Но представьте себе: с ними можно не считаться. А иногда и нужно.

— Можно мне еще воды? — почему-то спросил Гленн. Впрочем, в горле действительно пересохло. Когда Илья подал ему стакан, он жадно отхлебнул и заговорил снова:

— Я понимаю, что подобный спор ни к чему не приведет, Элиас, но объясните, почему вы принесли в жертву еще и своих гостей? Неужели все они тоже были подонками? А если нет — это как-то не вписывается в вашу концепцию…

— А их никто не приносил в жертву, — возразил Илья с легким удивлением. — С чего вы это взяли? Эти люди умерли незадолго до Солнцестояния, и я не имел к этому никакого отношения. Когда вы сидели с ними за одним столом, они уже были мертвы! Неужели вы даже ничего не заподозрили?

— Выходит, это были призраки? — произнес ошарашенный Гленн. — Но… как это вообще возможно?

— Я некоторое время удерживаю их в этом мире, чтобы они попрощались с родными, а потом привожу в Другой Лес, где они обретают покой. Но поскольку нежить в это время очень активна и хочет увеличить свое поголовье, мне приходится каждый раз убивать своего друга Юхани, чтобы он прикрывал их и нас по ту сторону барьера. Это аналогично нашему состоянию клинической смерти, чтобы вы поняли. И если до восхода солнца ни одна тварь не прорвется, он возвращается к жизни, а души, отдохнув, отправляются дальше в Туонелу.

— Немыслимо, — прошептал Гленн. События минувшего дня валились на него тяжкой глыбой, и не было ни физических сил, ни душевной воли, чтобы ее сдвинуть.

— Я не дьявол, Тревор, я шаман, — промолвил Илья с неожиданной мягкостью. — Я не только забираю, но и оберегаю души, потому что это тоже больше некому делать. Это души моих земляков, моего народа, от которого почти ничего не осталось, — но я надеюсь, что когда-нибудь он возродится стараниями жрецов и духов.

— Я понял вас. Я прошу прощения за свое вмешательство в ритуал, — с усилием проговорил Гленн.

— Ну, о прощении мы успеем поговорить, а теперь я хочу услышать ответ на свой вопрос. Как вы смогли проникнуть в Другой Лес?

— Похоже, меня туда заманили, — ответил Гленн, наконец сосредоточившись. — Я плохо помню, но когда мы шли с берега, от толпы отделилась какая-то тень и приблизилась ко мне так быстро, что я не успел рассмотреть. Потом было какое-то затмение и я увидел себя перед этим оврагом. И почему-то шагнул в него… Я не думал, что действительно попаду в Другой Лес, честное слово! Моим рассудком овладели какие-то силы — нежить или ваши духи, не знаю, но я этого не хотел! Готов поклясться чем пожелаете!

— Ну, духам это не нужно, — заявил Илья, — а что до нежити, то никого уже не спросишь. Но хуже всего то, что в ходе обряда что-то нарушилось. Души мы смогли упокоить, но этот затяжной дождь свидетельствует о гневе мироздания, и я не знаю, как скоро мне удастся его задобрить и как это скажется на природе.

Именно эти слова больше всего обнадежили и успокоили Гленна. Конечно, лучше бы лешие остались по ту сторону барьера — в них он сразу почувствовал опасных противников. Однако подобный «гнев» мог не только деморализовать духов, но и спровоцировать мощный выход того минерала, что был нужен охотникам. Правда, в таком случае каждая минута была на счету, и больная нога Гленна оказалась совсем некстати. Но рядом оставалась Лохлин, которую он мог послать к Ключевским, а те бы уже быстро сориентировались.

Илья настороженно посмотрел на Гленна, и тот помимо воли отвел глаза. Но финн лишь произнес:

— Ладно, на сегодня хватит откровений, Тревор. Не обольщайтесь, что разгадали тайну века или нашли мое слабое место: я понимал, что вы рано или поздно узнаете. А вот проблемы, о которых я сказал, могут коснуться и вас. Поэтому если вы что-то недоговариваете, советую не тянуть.

Это было единственное пожелание, которое Гленн получил напоследок, но он и не рассчитывал на спокойный сон. Предстоящие часы оставалось только пережить, перетерпеть, чтобы набраться сил и довести задание до конца.

Илья вышел из гостевого дома, чтобы позвать Илмара и наконец поспать. Но по дороге он почувствовал знакомый запах сосны, молока с медом и угля, а затем и крепкую руку Юхани на своем плече. Колдун поспешно затушил сигарету под дождем, зная о нелюбви Волка к табачному дыму, и улыбнулся. Он привык называть лесного духа просто другом, но на деле связь между ними за эти годы стала почти кровной и беспощадный хищник смотрел на него с теплотой и преданностью фамильяра.

— Что ты здесь делаешь, глупая волчья морда? — спросил Илья с напускной строгостью. — Тебе сегодня больше всех отдыхать надо, еле на ногах держишься!

— Брось суетиться, Велхо, на это у меня Фиалка есть, — усмехнулся леший. — Видишь же, я живой! А ты славно его пропесочил, ничего не скажешь! Вот только боюсь, мы что-то упускаем. Не нравится мне этот мальчишка, очень не нравится…

— Да и я от него не в восторге, Юха! — заметил Илья.

— Я не о том говорю, Велхо, не про ваши людские терки. Что-то с ним не то — даже мой нюх может подвести, а вот Другой Лес не обманешь. Тамара взяла у него кровь?

— Да, я в первую очередь поручил ей это сделать.

— Вот и славно, — проговорил Юхани, задумчиво сцепив руки. — А еще он ведь упоминал, что Шихан его укусил? Я прошу твоего разрешения осмотреть дом и поискать следы той крови для сравнения — дерево хороший хранитель флюидов, и чую, мы найдем кое-что гораздо интереснее, чем в крови этого бедного келпи!

— Разумеется, делай то, что считаешь нужным, — кивнул Илья. — Но только после того, как отдохнешь! Твоя Фиалка права как всегда. Впрочем, и мне пора домой, Накки наверняка места себе не находит.

— Да, нелегкое дело быть женатым на нечистой деве! — улыбнулся Юхани. — Но знаешь, в Другом Лесу Фиалка совсем преображается! Видел бы ты, как она убаюкивает души, — чисто как мать, которой так и не стала.

— Стала, Юха, — твердо произнес Илья. — Матерью леса. Вам с ней это дитя досталось уже нездоровым, потом еще сильнее заболело, а вы все-таки вдохнули в него жизнь. Того и гляди, на следующее лето уже и ягоды пойдут! И для этого был нужен именно такой характер, как у Линды.

— Спасибо, Велхо, и спокойного сна всей твоей семье, — тихо сказал Юхани и поклонился. Когда он исчез, Илья поглядел вслед и устало провел по мокрым волосам. Вокруг ненадолго воцарился покой, и только дождь мешал раствориться в нем, забыть о долге шамана, отца и просто человека, у которого обязанности росли пропорционально возрастным недугам.

Дома, в воздухе спальни, привычно пахло прелыми яблоками и осенней почвой. Накки, вернувшаяся после ночного купания, сидела перед зеркалом. Она посетовала, глядя не на мужа, а в свое отражение:

— Вы с Юхой в любую погоду найдете время, чтобы поболтать, пока жены скучают одни! И только Сату уже лежит в объятиях Хея. Видимо, знает она какой-то секрет, как удержать мужа рядом!

— Я думаю, милая, все вы знаете нечто такое, что мужчинам никогда не понять, — отозвался Илья с улыбкой, — и только поэтому сегодняшнюю ночь удалось пережить. Надеюсь, и Кайса вырастет такой же мудрой.

— Так и будет! — заверила Накки. — Иначе кому я потом наши озера доверю? А пока пусть дочка спит, да и ты ложись: завтра снова трудный день. Только сначала позволь тебя согреть.

Она сняла с мужа мокрую тяжелую куртку, положила ее на чугунную печурку, заряженную магическим теплом, и поставила рядом его сапоги. Затем выскользнула из сорочки, словно меняла кожу, — оболочка осталась на полу, а нежная плоть водяницы подсвечивалась пламенем от печки, похожим на лунный свет. Прохладные руки обвились вокруг шеи и плеч Ильи, губы нашептывали ласковые слова в такт дождю, который теперь казался колыбельным напевом. Древним, как сама земля и озера, породившие эту горделивую и прирученную им красавицу…

Засыпая, Илья видел незнакомое море, где вода была не соленой, а освежающей, с бодрящим торфяным привкусом. Луна нависала над его бледно-голубой гладью, а ее земные посланницы плясали по воде светлыми огоньками. Огромный змей с серебристой чешуей плыл по лунной дорожке, извивая кольцами крепкое тело, а изящная белая саламандра цеплялась за него коготками, оплетала хвостом, отогревала и дразнила своим дыханием.

В это же время изба на опушке леса освещалась мерцанием гнилушек, которые лешачиха приносила с родных болот. Чары от них превращались в золотистые нити и тянулись к окну, образуя диковинные узоры, как на старинных витражах. Линда заботилась о своем доме как умела, хотя при других демоницах по-прежнему отзывалась про «людской быт» с презрением.

Хозяин этого дома растянулся на застеленном полу в серебристой волчьей шубе. На ней еще остались следы засохшей крови и снадобий, которыми Линда оказывала мужу первую помощь. В зверином обличье быстрее зарастали раны и выходила зараза, да и вообще оно было куда прочнее — Юхани порой шутил, что антропоморфное тело нужно ему только для секса с женой и посиделок с Коди-Хенрикки, со всем остальным волк справлялся бы не хуже. О Другом Лесе и его порядках он предпочитал не вспоминать, но тот все равно маячил в жизни леших жуткой безмолвной тенью.

Рядом хлопотала обнаженная хозяйка. Она загнала волка в большой таз и стала обмывать прохладной водой с травами, вычистила все обереги из бусинок в его шерсти, протерла и ополоснула лапы и когти. Затем Линда растерла его жестким полотенцем и стала вычесывать свалявшуюся шерсть. Зверь урчал и поскуливал от удовольствия, которое обострялось от еще не утихшей боли, от неутолимого голода — ведь души в Другом Лесу ни в коем случае нельзя было трогать! — и от сознания, что им подарено полгода относительного покоя. Если только закончится дождь…

Линда почувствовала эти мысли и безмолвно ответила мужу. Затем она тоже забралась в таз, прижалась к теплой груди волка и властно прошептала вслух:

— Обратись! Хоть ненадолго!

Волк тихо рыкнул, поскреб когтями по дну таза, старательно выражая недовольство. Но звериный облик не мог скрыть его влечения к любимой женщине, которое действовало лучше самых затейливых чар. А больше их ничего и не разделяло — ни одежда, ни слова, ни заблуждения.

Лешачиха положила на спину мужа прохладные ладони, чтобы облегчить боль от перевоплощения. Впрочем, сейчас та была даже во благо, так как вытесняла скопившуюся дурноту от серебра и черной ауры. Зверь глухо застонал, когда по его телу пошли вибрации, суставы начали гнуться, ломаться и срастаться заново, шерсть исчезала волосок за волоском. Наконец вместо волка перед Линдой предстал крепкий голый мужчина с черными кровоподтеками по всему телу, но в его желтых глазах загорелся огонек живого задора. Женщина забралась на бедра лешего, запустила пальцы в его белые волосы и дала ему вдохнуть свежий аромат своей зеленой гривы.

Его заскорузлые руки, по-хозяйски сжавшие ее грудь, ее губы, прильнувшие к шраму на его животе, — и затем объятие, перехватившее дух, резкий толчок, от которого чувственные травяные соки женского тела смешались с водой в тазу. Снова и снова, все быстрее и беспощаднее, пока у Линды не сбилось дыхание, а в воде не появилась темная сукровица. Опять перестарался… Еще несколько ударов, уже более сдержанных, — и его собственное тело освободилось, теперь вода окрасилась и цветом янтаря.

Юхани поспешно встал и принес жене свежей воды в плошке, не обращая внимания на мокрые следы ног — все свое, изба впитает и передаст земле, как и заживет лоно Линды, превратившееся в открытую рану.

— Попей, Фиалка, — сказал он, бережно обняв ее за плечи, и лешачиха начала бездумно лакать воду словно кошка. Наконец опомнившись, вытерев губы и отряхнув влажные волосы, она откинулась назад, на край таза, подставила магическим лучам свою дикую первобытную наготу.

— Я люблю тебя, клыкастый, — тихо произнесла она, водя рукой по воде.

— Я тоже люблю тебя, — отозвался Юхани.

У духов было не принято употреблять это слово, они предпочитали язык тела и ауры, но хозяева леса были исключением. Не потому, что им так нравилось людское выражение, — просто они, неоднократно побывав на грани жизни и смерти, стремились успеть попробовать все. Особенно за время службы в Патруле — прыгнуть с утеса, отхлебнуть чистый абсент из горлышка, отведать квашеную рыбу, примерить наряд и ожерелье какой-нибудь давно умершей правительницы, выпустить из лука отравленную стрелу, поймать ягуара голыми руками, выпить кровь колдуньи, которую боялась вся деревня. Или сказать друг другу те слова, которых не говорил никто другой.

Многое из этих соблазнов быстро им наскучило и позабылось в родной северной среде — но не все.