Лохлин открыла глаза и беспокойно заметалась в поисках одеяла. Поздно вечером они с Илмаром вбежали в гостевую комнату, уже босые и промокшие до нитки, на ходу стаскивали одежду и выжимали волосы, а оставшись нагишом, забыли и про дождь, и про все на свете. Тогда ей казалось естественным уснуть, прикрывая друг друга лишь объятиями: ведь она будто рождалась заново, а рождаться полагается обнаженной. Но сейчас вместо его горячего тела рядом была пустота, за стеной зловеще барабанили капли дождя, а внутри расползалась липкая тревога.

— Илмар! — тихо позвала она и, не дождавшись ответа, встала. На спинке кресла висела его просторная шерстяная кофта и Лохлин натянула ее, прикрыв бедра. Шерсть приятно покалывала тело и пахла чем-то уютным, мирным, обнадеживающим. Вот только парень не откликался, и ей все больше становилось не по себе.

Его вопрос о смерти родителей и видения после отвара лешачихи не шли из головы, даже после поцелуя и ночной неги. Девушка зажмурилась и попыталась воссоздать картинку в памяти. Однако образы не желали воплощаться, зато голоса звучали все отчетливее — мать и отец в тот вечер спорили о чем-то страшном, жестоком, неотвратимом. Мать надрывно кричала, отец чеканил холодно и невозмутимо. Как приговор, как сделку, в которой жена и дети были только средством…

Но ведь этого не могло быть! Отец любил их обоих, ведь он растил Гленна с рождения и не препятствовал его обучению магии. Тем не менее обрывки фраз сплетались в нечто невообразимо жуткое, в сгусток порожденной человеком злой ауры. Неужели по их души пришли в наказание?

Выглянув за дверь, Лохлин на время забыла об этом и застыла как завороженная. В воздухе роилось множество золотых пылинок, пахнущих сухой травой и какими-то пряностями. Девушка подставила ладонь и пылинки стали оседать на ней — на ощупь они были теплыми и невесомыми, и ей вдруг стало легко и сладко на душе.

Осмотревшись, Лохлин заметила, что возле окошка на лестничной площадке порхали бабочки с золотистыми крыльями. Именно с них осыпа́лась волшебная пыль, от которой благоухал и сиял весь коридор, пока за окнами тоскливо лил дождь.

— Илмар! — снова произнесла Лохлин. Впереди заскрипели половицы и силуэт юноши материализовался возле окна. Бабочки тут же слетелись к нему, устраиваясь в его ладонях и складках рубахи.

— Что ты тут делаешь? — тихо спросила девушка.

— Окуриваю дом и сторожу, — отозвался домовой. — Обычная служба, Лин, ты лучше иди досыпать…

— Как это у тебя получается? — прошептала Лохлин, с восхищением глядя на бабочек.

— У каждого домового свой способ, — улыбнулся Илмар. — Отец всегда окуривал через очаг, на котором варился кофе, мать осыпала стены цветной пудрой, из которой получались диковинные картины. А я почему-то выдумал бабочек.

Он поманил одну из крылатых, и та доверчиво присела на пальцы Лохлин. А та невольно затаила дыхание, боясь повредить столь нежному существу.

— Кстати, могу подсказать тебе идею для выпечки, — добавил Илмар, — печенье и пряники в форме бабочки! Мать покажет тебе одну древнюю книгу рецептов, если я попрошу, — смертных женщин, что читали ее, можно по пальцам пересчитать.

— Спасибо, Илмар, — невольно смутилась Лохлин, — но завтра мне скорее всего придется уйти. Все-таки у меня есть свой дом, любимое занятие, и злоупотреблять вашим гостеприимством нехорошо.

— Боюсь, это не нам решать, — покачал головой юноша. — Слышишь этот дождь?

— Ну да, — растерялась Лохлин, — и что?

— Он меня тревожит. В ночь после обряда всегда случаются то ливни с грозами, то ураган, то снежная буря, если дело зимой происходит. Но уже близится рассвет, а за окном все еще льет и льет. Если это не обычный дождь, он может надолго отрезать наши острова друг от друга, и даже мост тебе не поможет. Да и здесь не так уж безопасно.

— И какова вероятность, что он необычный?

— Да откуда же я знаю! Если бы пошел на обряд вместе с Велхо и отцом, чтобы поддержать лесного хозяина, — может, и знал бы…

Лохлин едва не вспылила, но странная горькая убежденность в словах домового удержала от резкостей. Она лишь спросила:

— Ты хочешь сказать, я в чем-то виновата?

— При чем здесь ты? Я сам сглупил! Просто мне тревожно, что в обряде что-то могло сломаться, — вздохнул Илмар. — Вдруг мы уже потеряли лешего, а затем произойдет новый разрыв и нашествие из Нижнего мира? В такое время надо держаться вместе, а не надеяться на авось и на то, что старшие сами все разрулят…

Он действительно не винил ее, и в этом даже было что-то обидное, но почему-то не хотелось на него злиться. Лохлин, сама себя не понимая, осторожно коснулась его натруженной руки, будто желала подбодрить.

— Ты ни в чем не виноват, — тихо сказала она. — Если уж Нижний мир нападет, домовые вряд ли смогут этому помешать, тем более такие молодые, как ты. И старшие это прекрасно понимают. Но я думаю, что все будет в порядке. Надо верить в хорошее! Иногда дождь — это просто дождь, Илмар…

Она говорила пустыми фразами, похожими на штампованные посты в соцсетях, не более искренними, чем ее выдуманная биография, и прекрасно это сознавала. Но Илмар улыбнулся — нерешительно, устало и как-то… по-настоящему. Неужели ей удалось его успокоить? И почему на душе потеплело? От сознания успеха или самой улыбки, в которой детская безмятежность сквозила наравне с вековой мудростью?

— Спасибо, Лин, — промолвил Илмар, поцеловал ее в открытое плечо и шаловливо коснулся бедра. — Только оденься, пока никто тебя не увидел, а то я еще начну ревновать. И приходи на кухню — угощу оставленной кашей. Раз уж тебе тоже не спится…

Шихан тоже позвал Кайсу полюбоваться шествием пылающего шатра по реке. На обряд молодых водяных не взяли, к досаде обоих, но они быстро обо всем забыли, любуясь гармонией огня и воды. Келпи снова заиграл на гармонике и Кайса заслушалась, склонив голову ему на плечо.

— Ты больше не боишься? — тихо спросил Шихан, прервав мелодию.

— Нет, — робко улыбнулась девушка, — но пока еще не готова… Все-таки я единственная демоница, у которой есть душа, и никто не знает, как мне с ней обращаться.

— А как происходит эта подсадка души?

— Я сама не знаю: родители не рассказывали подробностей, а остальные духи и вовсе боялись об этом говорить. Но теперь-то иса мне все скажет, если уж вечно напоминает, что я взрослая! А сам опять не разрешил посмотреть на зажжение костра, хотя я давно знаю, что там происходит…

— А меня Тревор не брал на такие ритуалы, потому что я тогда боялся огня. Один раз даже взбесился и превратился в зверя при виде камина в их доме и перепугал слуг. Хотя мне нравилось гостить у отца Тревора — у него было много книг, он начал учить меня чтению и говорил, что я мог бы заниматься всякими магическими науками, если бы был поусидчивее, — Шихан рассмеялся. — Но кто видел усидчивых коней?

— У них был большой дом?

— Да, старый и красивый. Ведь они из древнего людского рода, хоть и обеднели. Я узнал все это от старика: ему было скучно в отставке, после смерти жены, и он любил, когда Тревор меня привозил.

— А почему «старик»?

— Тревор привык так называть отца и мне разрешал, — пояснил Шихан, — ну, когда я уже более-менее изъяснялся. Еще старик сказал, что никто из его предков не поверил бы, что в этом доме когда-нибудь станет пить чай настоящий келпи!

— Тебе хотелось бы еще когда-нибудь проведать его?

— Наверное, но только с тобой. Ты бы ему понравилась, — улыбнулся Шихан. Он снова поднес гармонику к губам, а Кайса долго полулежала, прижавшись к его теплому боку. Легкая волна и мерно накрапывающий дождь ласкали слух, будто сама Вэден-Эмя в тревожную ночь убаюкивала своих потомков.

Забывшись, они вновь начали целоваться, но Кайса случайно заметила в воде какой-то странный фиолетовый отблеск. Посмотрев в сторону, она увидела, что за большим прибрежным кустом метнулась тень, словно кто-то поспешно вылез из воды, не желая с ними пересекаться.

— Ты видел? — спросила Кайса у парня, и тот нахмурился. Девушка поднялась на ноги и осмотрелась. Возле куста маячила женская фигура, присевшая на корточки, — темные растрепанные волосы свисали, закрывая лицо, а фиолетовое сияние исходило от всей ее влажной глянцевитой кожи.

— Эй! — тихо окликнула ее Кайса, но та не подняла головы. По розовой ракушке в волосах она узнала Солли, так как сама подарила ее подруге. И очертания тела выдавали девушку, только его будто сводила какая-то болезненная судорога.

— Солли, что ты тут делаешь? — спросила Кайса вполголоса. — Мне говорили, что ты еще не оправилась после раны. Как себя чувствуешь?

Но вместо ответа послышался лишь невнятный шелест. Солли поднялась с земли, откинула волосы и лишь мимолетно взглянула на подругу, но Кайса невольно отшатнулась — глаза девушки сверкнули белым огоньком, от которого лицо и передняя сторона тела казались темно-фиолетовыми, почти черными.

Еще секунда — и Солли растаяла в воздухе, не проронив ни слова, не выдав ни единой эмоции. Только мокрый песок хрустел под ее невидимыми шагами, а затем послышался тихий плеск в реке.

— Что это с ней? — прошептала ошеломленная Кайса, вцепившись в руку Шихана.

— Не знаю, — настороженно произнес парень и его ноздри чуть расширились, будто он учуял что-то дурное и опасное. Кайсе вдруг захотелось плакать, как в тот день, когда онемела Тарья, и чувство вины и тревоги за подругу снова обожгло изнутри. Только она больше не была маленькой девочкой, статус взрослого духа-хранителя не позволял давать слабину. И тем более не хотелось, чтобы Шихан видел ее такой.

Сэйд вела Гленна за руку почти на ощупь, к тому самому оврагу, о котором говорил Водяной Змей. Ливень все больше бесновался и земля под ногами превращалась в грязевые потоки. Гленн перестал ощущать тяжесть намокших ботинок, пальцы на руках тоже стали коченеть, а Сэйд все было нипочем — она-то знала, чего хотела. Ее босые ноги ловко скользили по грязи, глаза ничего не упускали сквозь дождевое марево, а волю не подтачивал страх, в отличие от него. Но сейчас это не задевало Гленна: все они были заложниками одной ночи и скорее могли надеяться на везение, чем на природные преимущества.

Наконец лесовица остановилась и крикнула сквозь шум дождя:

— Дальше ты пойдешь сам! Я открыла тебе путь своей энергией, — она показала легкий магический огонек, исходящий от ее правой руки. — И помни о том, что ты мне обещал!

— А как там вести себя? — вдруг растерялся парень.

— Самое время спросить! — жутко усмехнулась Сэйд. — Ты хотел увидеть Другой Лес, верно? Теперь ты его увидишь, но мы не обсуждали, вернешься ли ты оттуда живым! Если тебе повезет — в следующий раз будь осмотрительнее в своих запросах!

Она растворилась в воздухе и только девичий смех пронесся над пустошью. Гленн яростно сплюнул и хлестнул себя по колену — ну как можно было забыть, что при договоре с нечистью всегда остаешься в проигрыше? Если только ты не такой, как этот Лахтинен…

Однако дождь начал слабеть и впереди хотя бы прояснилась дорога. Гленн шагнул к оврагу и с изумлением увидел, что за ним был не пустынный берег реки, а земля, покрытая инеем, под которым угадывались кочки, еловые иглы, шишки, заброшенные муравейники. Порой мелькали кровавыми каплями ягоды рябины.

Лучи холодного солнца просвечивали среди деревьев, подернутых каким-то серым налетом, словно паутиной. Ни листьев, ни почек на них не было, зато виднелись застывшие фигурки животных и птиц в таком же серовато-белесом инее. И даже клейкие круги паутины, в которых завязли высохшие крылья мотыльков и пустые хитиновые панцири.

На миг Гленн вспомнил, что много лет назад на Питер обрушился аномальный мороз, унесший много жизней. Другой Лес будто остался с тех времен, так и не оправившись от снежного анабиоза, как горький мемориал людских страхов, упадка и колдовской гордыни.

И с каждым шагом ему действительно становилось холоднее, а моросящий дождь превращался в хлопья снега. В звенящей тишине порой раздавались птичьи трели, треск ветвей и даже обрывки человеческой речи. Но мгновенно затихали, не оставив даже эха.

Однако Гленн упрямо шел дальше на чистом адреналине. Вместе с холодом его сковывало безразличие к собственному комфорту, в котором единственной яркой точкой оставался загадочный «источник энергии». Деревья становились все гуще, их ветви переплетались над головой и лес погружался в зимний сумрак. Наконец Гленн продрался сквозь чащу и оказался на поляне, где возвышалось древнее искореженное дерево. Налет на нем искрился подобно серебряной пыли, как и мерзлая земля вокруг.

А к дереву был привязан бездыханный человек. Путы, сплетенные из той же серой изморози, охватывали руки и ноги мертвеца, голова была прижата к стволу и на лице застыла маска ужаса. Волосы превратились в сосульки, морозные паутинки затянули его пустые глазницы и раскрытый рот, кожа высохла и истончилась, словно из него вместе с душой вытянули и все органические соки.

Но еще больше Гленна ужаснула развороченная грудная клетка, из которой извлекли внутренности и забили пустоту снегом. Сердце, заточенное в глыбу льда, покоилось на деревянном алтаре, который охраняли две змеи с серебряной чешуей. А прямо из алтаря росла небольшая ель с насыщенно-зеленым хвойным нарядом — похоже, единственное живое дерево во всем этом пространстве. На ее коротких, но пышных ветвях красовались шишки алого и золотистого окраса.

У Гленна всплыли в памяти жуткие кельтские сказки о том, как в древности язычники украшали ель внутренностями людей и животных, окропляли ее иглы жертвенной кровью. Правда, там в роли мучениц чаще фигурировали невинные девы, а убитый при жизни явно был мужчиной, судя по ширине плеч, размерам кистей и босых ступней. Но распознать что-либо еще не представлялось возможным. Кто мог так изуродовать человека и обречь на столь мучительную смерть⁈

В детстве и юности Гленн не верил, что люди могут быть так жестоки, а повзрослев, уже мог поверить во все. Но и тогда не ожидал увидеть столь мерзкий обычай собственными глазами. Если бы Ключевские рассказали заранее, какие дела творятся на Смеющейся Реке, — вероятно, он бы мог отказаться от их предложения, несмотря на всю щедрость. А куда теперь отступать, да еще с сестрой⁈

Но затем произошло нечто, заставившее отвлечься от безобразного алтаря. Тишину нарушила музыка — настоящая, живая мелодия гитарных струн и еще какого-то инструмента. В ней ощущалась теплота жизни, такая странная и неуместная здесь, но в то же время обнадеживающая. Она напоминала, что жизнь и смерть всегда бродят рядом, но порой даже из Другого Леса еще можно отыскать выход.

Гленн, уже плохо соображая, пошел на этот звук, словно надеялся, что за поворотом ждет пробуждение — где угодно, да хоть в постылой избе, которую он делил с Шиханом, только не в этом заснеженном аду! Лишь бы кто-то убедил его, что это лишь кошмар, навеянный аурой Солнцестояния, а может, и чьими-то злыми чарами.

Тем временем чаща вновь сгущалась, он пробирался по узкой извилистой тропинке, которая уперлась в небольшой белый холм. Музыка явно доносилась именно оттуда, и Гленн стал осторожно карабкаться. Наконец, задрав голову, он разглядел несколько величественных сосен, под которыми ютился шалаш из веток. Гленн подтянулся еще выше и теперь видел, что в шалаше было несколько человек разного возраста, от старика до девочки-подростка. Но они совсем не походили на того несчастного с жертвенной поляны: их кожа была бледно-розовой и чистой, все сидели или полулежали, закрыв глаза, уронив голову на грудь, прижавшись к соседу, а кто-то и вовсе мирно улегся на бок.

Но почему люди спали здесь? И что в них было странного, пугающего, не давало Гленну покоя, несмотря на видимое умиротворение?

Да ведь он уже видел этих людей! Все они недавно присутствовали вместе с ним на ритуале, наблюдали за временной смертью лесного хозяина, а потом шли за колдуном! Только Гленн потерял их из виду, из-за дождя и разговора с Сэйд. А что она сказала еще за столом? «Все, кто не успеет переплыть реку, заночуют здесь»…

Выходит, они ночевали в Другом Лесу, а вовсе не в доме колдуна! Но почему? Может быть, проходили некое испытание, и каждый выбывший обретал место на той чертовой поляне? Похоже на то, не зря же лесовица назвала Солнцестояние «праздником для смелых»! Игрой, ставка в которой — жизнь… Или все же не так?

И только теперь Гленн заметил, что прямо на земле, чуть в стороне от людей, сидела чета лесных хозяев. Леший был целехонек, но изрядно подурнел после возвращения, на его плечах появились новые раны, уже смазанные какой-то дрянью вроде смолы и присыпанные угольной пылью. Порезанный живот заслоняла гитара, которую дух держал в руках и аккуратно дергал струны когтистыми пальцами, тихо напевая что-то на финском. Он был в тех же штанах, а лешачиха рядом с ним — полностью голая, укрытая лишь спутанными зелеными волосами, из-под которых виднелись длинные отвислые груди. Она подносила к губам глиняную свистульку и дула в нее, а порой вторила пению мужа. У него был бархатный голос, который мог бы исполнять и рождественские хоралы, а вот у жены — резкий, надтреснутый, полный напряжения и дикой природной мощи. В единстве с мелодией голоса сплетались в глубокий чарующий напев, смысл которого пока не поддавался рассудку Гленна, но обволакивал сердце сладостным забвением, какое он испытывал лишь в детстве, от простеньких колыбельных матери.

Видимо, он на миг утратил бдительность, и демоница заметила его. Музыка прервалась, по ее лицу поползли ручейки черных слез, черты исказились от негодования, а глаза загорелись злыми болотными огнями. Но еще страшнее было лицо ее мужа — демон обнажил свои жуткие клыки и по его подбородку потекла капля окровавленной пены, из горла вырвалось надрывное рычание. Казалось, что лишь один шаг отделял его от превращения в дикое и бессловесное лесное чудовище, способное перегрызть хребет и оленю, и человеку.

Но как ни странно, жена удержала лешего, упершись ладонью в его грудь, а другой рукой указав на спящих людей. И это было последним, что Гленн увидел на холме: с перепугу он потерял равновесие и полетел вниз, стукаясь то головой, то спиной, обдирая колени и локти. Жгучая боль в правой ноге на миг ослепила и оглушила его, а вскоре после этого отключилось и сознание.